Когда челнок с Фоксом приняли на том берегу, я остался вдвоём с Надиром.

Он стоял у края, глядя на канат и остатки моста. Волосы его трепал ветер. Лицо было спокойным, но я видел, как напряжены его плечи.

— Давай я пойду последним, Саша, — вдруг сказал он.

— Надир, — я вздохнул. — Не создавай проблем хотя бы сейчас.

— Челнок пойдет сложнее, когда страхуют только спереди, — покачал он головой. — Треугольником его будет удержать сложно. Почти так же сложно, как когда ты переходил на ту сторону.

Он помолчал немного и добавил:

— Ты нужен этим людям. Если тебя закрутит или сдует…

— Все будет хорошо, Надир, — стоял я на своем.

— Ты их лидер… Без тебя…

— Не хорони меня раньше времени, — сказал я. — Да. Я их лидер. И рисковать за них тоже мне. Не тебе. Разговор окончен.

Он посмотрел на меня. И больше ничего не сказал.

Я понимал, почему Надир хочет остаться последним. Замыкающий — ответственная позиция. Благодаря ему последний человек из группы пересечет пропасть в относительной безопасности. А самому замыкающему и правда будет гораздо сложнее.

И Надир хотел принять роль на себя, чтобы искупить свою вину. Искупить за то, что чуть не выдал нас духам прошлой ночью.

Да. Он явно посчитает, что я поступаю жестоко, отказывая ему в этом искуплении. Но это было не важно. Не важно, потому что, если отбросить эмоции, мы были обязаны Надиру гораздо больше, чем он нам.

И я это понимал. Понимал даже несмотря на то, что он часто недоговаривал. Даже несмотря на то, что до конца не знал его мотивов. Но видел поступки. И сейчас, в практическом смысле, мне этого хватало.

А потом уже не важно. Потому что потом наши дороги разойдутся. По крайней мере я на это надеялся.

Надир облачился в челнок. Дернул за страхованную веревку, сигналя тому берегу: «Тяните». Я сам стравливал заднюю верёвку, пока на том берегу тянули переднюю. Надир уходил в темноту, и его фигура таяла, растворялась, пока не исчезла совсем.

Я остался один.

Темнота уже была почти полной. Звёзды проступили на небе. Ветер усилился. Я подтянул к себе челнок — он шёл туго, потому что смазанный жиром канат почти высох на ветру. К челноку уже была привязана вторая верёвка — для V-образной страховки. Я проверил узлы. Облачился. Дал сигнал.

На том берегу натянули переднюю верёвку. Почти тут же натянули и страховочные.

Челнок дёрнулся и пополз над пропастью. Я перебирал руками по скользкому канату. Ветер бил в бок. И несколько раз меня чуть не закрутило вправо. Руками я справиться с этим не мог, и лишь страхованные тросы не дали мне остаться в ловушке над пропастью.

И тем не менее я относительно спокойно преодолевал канат метр за метром. Когда достиг середины, уже мог разглядеть темные силуэты бойцов на той стороне. Кто-то тянул основной канат. Кто-то, сильно разойдясь в стороны, натягивал и подбирал страхованные.

А потом за спиной раздался выстрел. На нашем берегу бойцы тут же зашевелились, забегали, услышав звук, слышать которого в данных обстоятельствах совсем не хотелось.

Я обернулся. Оставшийся за спиной отвесный обрыв уже тонул во мгле.

Но там кто-то был. Робкие в темноте обрывки силуэтов, вспышки движений, мельтешащие — все указывало на то, что берег больше не пуст.

Затем раздался еще выстрел. Потом очередь. Глухие, тонущие в гуле усиливающего ветра звуки выстрелов, хлопками разливались по берегу. Дульные вспышки мелькали, и, ничего не освещая, тут же гасли, оставляя незваных гостей во тьме.

— Тяните! — заорал я.

На мгновение даже движение челнока прекратилось. Настолько появление противника застало врасплох пограничников и саперов на том берегу.

Я схватился за основной трос челнока и дернул один раз. Подал сигнал: «Тяните».

И, опомнившись, они наконец потянули. Челнок медленно, но верно пополз к своей цели.

Я обернулся, стараясь проглядеть темноту.

Духи уже не стреляли в меня. В темноте это было почти бесполезно. Они просто не видели цели.

И это меня насторожило.

— Как вы нас нашли, сукины дети? — проговорил я себе под нос, а потом глянул вперед. — Надир… А всю ли правду ты мне сказал?

А потом меня дернуло вниз. Резкий рывок заставил веревки больно впиться в тело. Один из узлов челнока больно впился в заживающую рану.

Я стиснул зубы, оглянувшись.

Основной, намазанный жиром трос немного провис.

— Режут, — догадался я. — Сукины дети режут канат.

Горохов сидел на земле, вытянув раненую ногу, и смотрел, как суетятся остальные.

Кто-то кричал, что на той стороне духи, другие хватались за оружие. Седых указывал туда, где над пропастью застрял Селихов.

— Режут! Канат режут! — орал Рябов.

— Стреляйте! Что стали⁈

— Куда⁈ Селихова подстрелишь!

— Пашка! — кричал почему-то Сашин брат и рвался к краю пропасти.

— Куда прешь⁈ Разобьешься! — перехватил его Садыков.

В сердце этой паники спокойными оставались лишь Громила, Фокс и Надир.

Они налегли на основной трос, тянули, упираясь ногами в камни. Кричали что-то друг другу. Ветер относил слова, но Горохов ловил обрывки фраз и их крики.

— Держите страхованные! — кричал Надир. — Страхованные натянуть! Не ослаблять, это его снесет!

Селихов висел над пропастью. А с того берега, откуда они только что ушли, стреляли.

Выстрелы доносились глухими хлопками. Вспышки мелькали в темноте, выхватывая на мгновение силуэты душманов. Горохов видел их — мелкие, суетливые фигуры, которые метались у края обрыва. И видел Селихова — тёмную точку на фоне черной в темноте, бугристой громады обрыва и горы, что, казалось, заслоняла собой весь небосклон впереди. Точка эта двигалась медленно. Ветер сносил прапорщика, трос уже немного ослаб, но Селихов всё равно упрямо продолжал двигаться вперед. Пусть даже дело шло теперь значительно медленнее, чем раньше.

— Не успеем! — заорал Громила. Голос его показался Горохову каким-то странно высоковатым. Выделявшимся на фоне гула ветра и воды. На фоне криков остальных.

— Тяни! — рявкнул Фокс. — Просто тяни!

Горохов попытался встать. Попытался подняться, чтобы помочь остальным. Чтобы сделать хоть что-то.

Раненая нога отозвалась такой болью, что перед глазами всё поплыло. Он зашипел, упёрся ладонью в землю и остался сидеть. Стиснул зубы.

Сейчас он был совсем беспомощный. Бесполезный. Он был калека. И от этого ему стало мерзко.

— С-сука… — прохрипел Горохов себе под нос. Потом стиснул зубы.

А в следующее мгновение он услышал хлопки. Короткие и сухие, они раздавались гораздо ближе и отчетливее, чем выстрелы душманов.

Горохов поднял голову.

Это был Селихов. Он начал стрелять. Не для того, конечно, чтобы поразить врага. Горохов сразу это понял. Селихов хотел сбить их с толку. Заставить противника работать медленнее и переживать из-за шальной пули. Вот только ПМ на таком расстоянии был не лучшим выбором. Однако единственным, который Селихов мог сделать, чтобы выиграть время.

Горохов видел вспышки его ПМ. Прапорщик палил в темноту, пытаясь отогнать духов от троса.

«Не сдается, — вдруг пришла Горохову мысль. В этом хаосе, творящемся вокруг, мысль показалась Горохову какой-то странно спокойной. Обычной, как констатация факта. — Висит на волоске, а не сдается. Что-то делает. Что-то предпринимает».

И вдруг Горохов сам почувствовал спокойствие. Странное, необъяснимое. Он не знал, с чем это связано. Может, вид Селихова, остававшегося невозмутимым даже на волосок от смерти, заставил и его самого успокоиться? Если б спросили, Горохов бы не смог ответить.

«А толку-то? — думал Горохов. — Разве ж поможет ему его пистолетик против обрыва? Разве ж не позволит он душманам и дальше перепиливать канат?»

Потом он снова глянул на Селихова. Тот разрядил во врага еще два патрона и прекратил стрелять. Видимо, кончились патроны. Тогда Селихов совершенно спокойно сунул пистолет в кобуру и принялся методично перебирать руками по веревке, мало-помалу продвигаясь вперед.