— Молчи, шурави, — прошипел он, брызнув слюной.

— Трюк с солнцем — это уже давно дохлый номер, — проговорил я, состроив самую гаденькую улыбочку, на которую только был способен.

Хаджи ничего не ответил.

Я слышал, как толпа за его спиной бесновалась. Кто-то из афганцев кричал что-то на дари, указывая на меня пальцем. Кто-то вторил ему.

— Давай, Саня! — прорезался среди всего этого гомона крик Горохова. — Красавец! Так держать!

Хаджи зло засопел, не сводя с меня взгляда. А потом вдруг выпрямился и свободной рукой принялся расплетать узел кушака, которым перепоясывал свою рубаху.

Я хмыкнул.

Дела у Хаджи шли хуже, чем он ожидал. Этот его последний маневр, когда я ослепил его отсветом клинка, многие мужчины могли воспринять как слабость. Как неуверенность.

И Хаджи это понимал. Потому, видимо, и решил, что игры кончились.

Ну что ж. Кончились, так кончились.

С этой мыслью я рванул пуговицы кителя на шее.

Хаджи, тем временем, расплел кушак, представлявший собой моток широкой красной материи, и принялся одной только свободной рукой наматывать его на предплечье, оставив болтаться широкий и достаточно длинный хвост.

А я уже стянул с себя китель, который тоже теперь был намотан на мое левое предплечье.

Хаджи сгорбился, выставив руку с ножом перед собой, а вторую — чуть в сторону. Когда он медленно двинулся ко мне, край его кушака принялся цеплять землю.

Я тоже направился вперед. Мы стали сближаться.

Оба действовали аккуратно, не спеша, не делая лишних движений.

Вдруг Хаджи бросился вперед, подняв вооруженную руку. Но я быстро понял, что это был лишь ложный выпад, призванный напугать и сбить с толку.

Я даже не вздрогнул, все так же держа оружие наготове.

И тогда следующий настоящий удар я нанес первым: я выбросил китель вперед, прикрывая нож, резанул. Хаджи закрылся кушаком, ткань треснула, нож мой, пропоров ее, едва не зацепился за дыру гардой, но я успел его высвободить.

И тогда понеслось. Больше Хаджи не пытался юлить. Не пытался делать обманных маневров. И уж точно не недооценивал меня.

Клинки ножей мелькали в воздухе, как яркие, серебряные пятна света. Мы уворачивались, атаковали, пытались спрятать ножи за тканью, чтобы обмануть противника. Шаркали обувью, то наступали, то отходили, умудрившись поднять пыль, от которой, казалось бы, полностью должны были избавиться, когда подметали площадку.

Если поначалу афганцы что-то кричали, стараясь подбодрить Хаджи, то теперь их круг словно бы онемел. Они молча, напряженно сидели и смотрели за тем, как разворачивается поединок. Притихли даже мои бойцы, словно бы завороженные блеском и молниеносными движениями наших клинков.

Хаджи дрался технично и быстро, но не рисковал подходить слишком близко, норовя ударить ножом в руку, зацепить предплечье или спину. Он хотел сделать что угодно, лишь бы первым пустить кровь.

А я напирал, стараясь сблизиться как можно сильнее, чтобы провести удачный захват или подножку.

Я прекрасно понимал, что топтаться на месте и тянуть время — рискованно. Нужно было закончить все как можно быстрее. Нужно было подгадать удачный момент. Момент, чтобы победить.

Однако оставался риск, что в случае моей или его победы, ситуация выйдет из-под контроля.

Никто не мог сказать — выплеснут ли эти собравшиеся здесь мужчины на нас свою злость при каком-либо из исходов. Справится ли толпа со своим порывом ярости в случае моей победы, или же с порывом праведного гнева, когда увидит, что Хаджи одолел меня?

И поэтому у меня была идея, как обуздать эту толпу. Вот только для этого сначала придется победить.

Хаджи бросил мне в лицо край кушака, а за ним последовал молниеносный выпад. Он метил мне в предплечье. Я ушел в сторону так, что ткань меня даже не коснулась. Сблизился, ударил.

Он заблокировал мою вооруженную руку предплечьем левой и взмахнул ножом, целя наугад. Но я оказался слишком близко. Ближе, чем он ожидал.

В следующее мгновение всё произошло быстрее двух ударов сердца. Я захватил его за горло сгибом локтя левой, подставил подножку, вцепился пальцами вооруженной руки в одежду на спине, рискуя выронить нож. И рванул всем телом, навзничь бросая его через бедро.

Хаджи, не ожидавший такого приема, захрипел, когда рука моя сдавила ему горло, а потом со странным, чавкающим звуком рухнул на землю, потеряв нож.

Я тут же оказался сверху, прижал его коленом к нагретой солнцем глине.

В какой-то момент, старый, въевшийся глубоко в мозг рефлекс чуть не заставил меня сделать заученное движение, которым должен был окончиться такой бросок — ударить Хаджи ножом в сердце.

Силой воли я сдержал руку. И вместо этого приставил острие к щеке Хаджи.

Хаджи, лежавший подо мной, смотрел на меня так, будто еще до конца не осознал, что только что произошло. Небольшие глаза его были широко распахнуты. Рот застыл в полуоткрытом состоянии. Руки бессильно поднялись открытыми ладонями вверх. Поднялись так, будто он вот-вот попросит пощады.

Все, кто был во дворе мечети, просто затихли в полнейшем изумлении. Они все еще старались осмыслить, что именно произошло.

Краем глаз я заметил, как нервно пошевелился мулла. Как Стоун взирает на все это с безэмоциональным лицом, а Саша стоит и таращится на меня с открытым ртом. Как Фокс смотрит, широко раскрыв глаза, а Горохов вытягивает шею так, будто ему плохо видно.

Вся эта картина продолжалась не больше двух секунд.

— Ты проиграл, — сказал я Хаджи негромко, а потом легким движением ножа резанул ему по щеке. Хаджи вздрогнул, зажмурился, стиснул зубы. Робкая струйка крови почти сразу проложила себе путь от раны на скуле и спряталась где-то в бороде.

Я медленно поднялся, показал всем вымазанный парой капель крови клинок.

— До первой крови! — громко сказал я, сжимая нож. Потом повернулся и показал его старейшинам и мулле. Повторил: — До первой крови!

Старейшины удивленно поднимали брови. Переглядывались. Мрачный, как грозовая туча, мулла опустил взгляд, поджав губы.

Хаджи медленно, с трудом, поднялся в сидячее положение. Тронул щеку и осмотрел пальцы. На них тоже остался едва различимый кровавый отпечаток.

Я обернулся к Хаджи.

— Ты дрался хорошо. И собственной кровью смыл позор своего кафтарбоза.

Хаджи не ответил. Только глянул на меня все еще ничего не понимающими глазами.

Тогда я просто протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Несколько мгновений Хаджи мялся в нерешительности. А потом принял помощь. Я потянул, и он встал на ноги. Оглядел затихшую толпу, муллу и старейшин дурным взглядом. Нагнулся и поднял свой кинжал.

— Это был хороший поединок, Дагдар, — проговорил он, снова ощупывая щеку. Потом опустил взгляд. Добавил: — Сегодня Аллах был на твоей стороне.

Толпа, отошедшая от шока, мало-помалу загудела. Кто-то принялся с кем-то спорить. Кто-то даже повысил голос. Кто-то просто галдел, обсуждая, видимо, то, что тут случилось. Краем уха я услышал, как кто-то ругается у меня за спиной.

Мулла тоже это заметил. Поднялся, призывая мужчин к порядку.

— Аллах ни при чём, — покачал я головой.

И тогда Хаджи вдруг улыбнулся.

— Ты не виноват, что не понимаешь, Дагдар. Но Аллаху ведомо все. И…

Он недоговорил. Хаджи внезапно изменился в лице и бросил удивленный взгляд мне над плечом. Я обернулся.

Мулла что-то закричал. Саша тоже крикнул что-то. Я не разобрал что.

В полукольце мужчин, за моей спиной, завязалась драка. Молодой афганец, под злые крики каких-то подначивавших его парней, таких же молодых, оттолкнул другого, сидевшего по соседству и вцепившегося в его рукав. А потом встал.

Я нахмурился, сжался, как пружина, готовый ко всему, что может случиться.

Все потому, что парень был вооружен.

Хаджи тотчас же что-то крикнул ему.

Но молодой мужчина его не слушал. Вместо этого он взял меня на мушку своего старого охотничьего ружья.

— Джавед! — крикнул Хаджи, — что ты делаешь⁈