— А теперь скажите мне, уважаемый Саид-Мулла, они хотят платы, так? Хорошо. В таком случае пусть докажут, что их слова правдивы, — продолжал я. — Иначе выходит, что мои слова против их слов. Иначе выходит, что я могу заявить, что сын Хаджи Абдуллы ударить лицо по пути домой. Ведь верно?

Когда цээрушник закончил, все трое отцов почти одновременно взорвались возмущёнными вскриками. Хаджи Абдулла что-то рычал, указывая на меня пальцем. Старик же разводил руками, что-то бормоча и поглядывая то на муллу, то на старейшину. Третий же, с опухшими глазами, кричал, указывал пальцем в небо и непрерывно призывал в свидетели правдивости его слов Аллаха.

Мулла поднял обе руки, вежливо показывая всем, что им стоило бы успокоиться. Потом заговорил.

Стоун зевнул и принялся переводить:

— Он говорит, что без доказательств слова — это только слова… и так далее, и тому подобное…

— Не отвлекайся. Говори толком, — зыркнул я на Стоуна.

Стоун ответил раздражённым взглядом. Чуть-чуть приосанился и продолжил:

— И непременно должны быть доказательства. Что одно из них — лицо сына… А, чёрт… Имя не разберу. Да и чёрт с ним… Короче, сына того бугая. Но этого мало. Нужно установить, что именно шурави нанесли ему травму. А для этого необходимо допросить свидетелей. Таких, которых стороны сочтут нужным допросить.

Мулла замолчал, и в комнатке наступила тишина. Уязвлённые отцы принялись настороженно переглядываться.

У двери украдкой потянулся Фокс, разминая застоявшиеся конечности.

Лекарь Абдул-Хаким притих у стены, кидая всем робкие, какие-то затравленные взгляды.

Мулла посмотрел сначала на отцов. Потом глянул на нас. И что-то спросил.

— Кто желает вызвать своего свидетеля? — скучающим тоном перевёл Стоун.

Видя, что отцы затихли в какой-то нерешительности, вызвался я:

— Мулла-Саид, если позволите, я могу начать.

Когда Стоун перевёл, Мулла-Саид сконфуженно посмотрел на Хаджи Абдуллу. Во взгляде его был и намёк, и вопрос, но Хаджи Абдулла медлил. Медлил так, будто судорожно соображал. Будто на ходу придумывал, какие вопросы ему задать собственному сыну, которого непременно вызовет сейчас мулла.

Наконец мулла вздохнул. И что-то бросил мне на дари.

— Он разрешает, — махнул рукой Стоун.

— Хорошо, — я вежливо улыбнулся. — В таком случае моим свидетелем будет лекарь Абдул-Хаким.

— Меня? — удивился Абдул-Хаким. — Но почему меня?

Когда Стоун перевел мои слова остальным, отцы парней, все как один принялись зло и возбужденно что-то кричать. Мулла, впрочем, быстро призвал их к порядку.

Его испуганный взгляд заметался от меня к мулле и обратно.

— Я… Я ведь… Я ведь не свидетель! — продолжил он, — я тут как лекарь! Я должен лишь установить, что у сыновей этих уважаемых людей действительно есть травмы, за которые можно требовать платы!

После лекарь заговорил уже на дари. Долго что-то объяснял мулле. Старик слушал молча и неподвижно. Лишь когда лекарь закончил, мулла чуть подался к старейшине и что-то шепнул ему на ухо. Старейшина ответил тем же.

— Какой смысл меня допрашивать? — снова заговорил Абдул-Хаким на русском, — я ведь ничего не знаю ни о каком оружии!

— А почему ты решил, — глянул я на него, — что я буду спрашивать тебя именно о нем?

Абдул-Хаким, казалось, аж вздрогнул от моего вопроса. Застыл на месте без движения.

— Ну… — замялся он.

Но я не дал ему закончить. Вместо этого обратился к мулле:

— Ну так что, уважаемый Саид-Мулла? Мне будет дозволено допросить этого человека?

Мулла мрачно опустил брови.

Я ткнул локтем Стоуна, ковырявшегося в ногтях, и тот вздрогнул. Потом зыркнул на меня и принялся переводить.

Когда перевел, здоровяк Хаджи Абдулла что-то сказал мулле. По тому я понял, что он явно возражал. Мулла же ничего ему не ответил. Он думал. Причем думал долго. Наконец заговорил.

— Этот дед говорит, — начал Стоун с таким видом, будто все происходящее окончательно ему надоело, — что целью этих переговоров является примирение. Он спрашивает, поспособствуют ли ответы лекаря тому, что примирение наступит? Или же они посеют между сторонами новый разлад?

Я ответил не сразу. Задумался на несколько мгновений.

Старик несомненно был хитер. Он прекрасно понимал, в какой щепетильной ситуации оказался. С одной стороны, он не может подмахивать этим троим без оглядки на нас. Мулла попросту опасается советских солдат. Не знает, как мы себя поведем, если он целиком и полностью займет позицию «потерпевших».

Да только эти самые потерпевшие — члены общины. И если мулла не станет отстаивать их интересы, это пошатнет его собственный авторитет.

Ну что ж. Мне это на руку. Я еще даже не начал допроса лекаря, а уже нащупал рычаг давления на муллу. И если я подберу правильные слова, ему придется занять нейтральную позицию. Придется балансировать между нашими и их интересами.

— Я слышал, — начал я, зыркнув на Стоуна, — ложь в мечети — это ложь не только человеку, но и Аллаху.

Стоун быстро понял намек и начал монотонно переводить мои слова.

— А лжесвидетельство на суде перед Всевышним в исламе — грех тягчайший. Так ли это, уважаемый Саид-Мулла?

Когда я замолчал, отцы, а особенно долговязый с воспаленными глазами, занервничали. Занервничал и старейшина. Он странно пошевелился и кашлянул. Лишь мулла остался невозмутим. Но сделал почему-то очень, ну прямо-таки очень скорбное лицо.

— Ты неплохо знаешь наши законы, молодой шурави, — ответил мулла через Стоуна.

— Отнюдь, — покачал я головой. — Но я кое-что знаю о законах общечеловеческих.

Мулла глянул на меня как-то благосклоннее. Кажется, даже сдержал улыбку.

— Потому я убежден, — продолжил я, — что примирение может наступить лишь через правду. И истину, которая остается в ее тени.

Старейшина хмыкнул. Отцы переглянулись. Лекарь почему-то побледнел еще сильнее.

— Я с этим согласен, — перевел Стоун слова Саида-Муллы. — Ну что ж. Задавайте свои вопросы уважаемому Абдул-Хакиму.

Тут не выдержал Хаджи Абдулла. Он принялся что-то рассказывать мулле. Рассказывать недовольно, почти сквозь зубы.

Стоун перевел его слова:

— Почему этот шурави спрашивает первым? — говорил Хаджи, зло зыркая на меня. — Почему мы допрашиваем уважаемого Абдул-Хакима? Он вообще не свидетель! А шурави — ответчик! Разве закон не дает право потерпевшим истцам задавать свои вопросы своим свидетелям в первую очередь?

— Это не суд, — возразил я. — Это переговоры ради примирения. А чтобы примириться, стороны разве не должны идти друг другу навстречу?

— Так и пойдите! — разозлился Хаджи Абдулла, — я хочу первым задать лекарю Абдул-Хакиму свои вопросы!

Мулла нахмурился.

— Прошу вас, друг мой. Будьте вежливее.

— Они ударили моего сына в лицо! И после этого я должен быть вежливым⁈

— Я советую вам быть вежливым, чтобы сохранить собственное лицо, — суховато проговорил я, передавая слова через Стоуна.

— Мальчишка… — разозлился Хаджи Абдулла, — ты пришел сюда и считаешь, что понимаешь наши законы⁈ Да как ты…

— Тише, тише, друг мой, — перебил Хаджи старый мулла, — прошу тебя соблюдать спокойствие.

— Но он…

— Хочу напомнить, Хаджи Абдулла, — мулла посмотрел на него уже строже. — Ты находишься в доме Аллаха.

Я почти удержался от того, чтобы хмыкнуть. За высокопарными словами скрывалось банальное: «Не перегибай, дурень. Ты всех нас потопишь».

И я оказался прав. Хаджи Абдулла считал сигнал и, буркнув сухое «прошу прощения», замолчал.

— Извинения принимаются, — несколько ехидно проговорил я. Каюсь, не удержался.

Хаджи Абдулла посмотрел на меня полным искренней, но совершенно бессильной злобы взглядом. И смолчал.

После мулла сказал, что я могу задать свои вопросы. Но, чтобы поддержать справедливость, следующий свидетель будет от истцов. И они станут задавать ему вопросы первыми.