Рядом с муллой, чуть позади, сидел старейшина Гуль Мохаммад. Это был грузный пожилой мужчина с окладистой бородой, крашенной хной. Борода эта, длинная и рыжеватая на концах, резко контрастировала с седыми корнями волос и придавала ему вид человека, который следит за собой даже в бедности.

Одет он был в тёмно-синий чапан — простой, но чистый, без заплаток. В руках он держал молитвенные чётки из тёмного дерева. Пальцы его, узловатые и сухие, неторопливо перебирали бусины — не то от нервов, не то по многолетней привычке.

Справа от муллы устроился Хаджи Абдулла — отец того мальчика, которого ударил Саша. Он был крепок, коренаст, с широкими плечами и большими, натруженными руками. Борода его, чёрная, с проседью, была густой и жёсткой, как проволока. На лице застыло выражение угрюмой, сосредоточенной злости. Он не сводил с меня глаз и явно ждал только повода, чтобы снова начать кричать.

Рядом с ним сидели ещё двое.

Тот, что постарше, — почти старик, сутулый, с редкой седой бородой и узкими жилистыми руками — выглядел так, будто его привели сюда против воли. Он не смотрел на меня. Взгляд его был устремлён в пол, и только пальцы правой нервно поглаживали тонкую, как старый пергамент, кожу на кисти левой руки.

Второй, помоложе, был высок и жилист, с резкими чертами лица и воспалёнными глазами. Руки у него были большие, в шрамах — не то от работы с железом, не то от старого ранения. Он смотрел на меня с вызовом.

Я занял место напротив муллы. Стоун, освобождённый от пут, сел слева от меня, всё ещё разминая затёкшие запястья и с любопытством оглядываясь по сторонам. Перед встречей он успел постричься и побриться, переодеться в простую рубаху и штаны, что дал ему лекарь, и теперь выглядел почти что цивилизованным человеком.

Лекарь Абдул-Хаким пристроился справа, у самой стены, стараясь занимать как можно меньше места. Он то и дело облизывал губы и поправлял ворот чапана. Фокс остался стоять у двери. Автомат он оставил снаружи — таково было условие муллы, и я согласился.

В комнатке повисла тишина, густая, словно дым ладана. Мулла что-то негромко сказал, и лекарь, вздрогнув, перевёл:

— Уважаемый Саид-Мулла спрашивает, готовы ли мы начинать наш примирительный маджлис?

— Начинать кого? — шепнул мне Стоун.

— Маджлис, — буркнул Абдул-Хаким. — Это примирительные судебные переговоры в шариате.

— Суд мировой, — сказал я Стоуну.

— Чего? Что ещё за «мировой» суд? Это что ещё значит?

— Не бери в голову. Просто переводи, — ответил ему я и обратился к мулле: — Готовы.

Мулла открыл заседание короткой речью. Он не встал, не повышал голоса — просто заговорил. Остальные присутствующие терпеливо ждали, пока старик не закончит.

Стоун, тем не менее, перевёл:

— Он говорит, что собрал нас здесь, чтобы восстановить мир. Сначала будут говорить истцы. Потом ты. Потом он вынесет решение.

Я кивнул. Хаджи Абдулла сидел напротив, прямой как штырь. Его кулаки лежали на коленях, и он то и дело сжимал их и разжимал. Двое других отцов будто бы нервничали. Тот, что постарше, с редкой седой бородой, крутил сухими пальцами мельницу. Второй, помоложе, высокий и жилистый, с воспалёнными глазами, сидел, подавшись вперёд, и смотрел на меня с вызовом.

Мулла дал слово Хаджи Абдулле.

Тот встал. Заговорил громко и напористо. Его голос гудел под низким потолком. Он говорил долго. Несколько раз тыкал пальцем в мою сторону. Один раз — в сторону двери, намекая, видимо, на остальных моих людей. Стоун переводил, и в его голосе не было ни иронии, ни скуки — только холодная, деловая точность.

— Мой сын Наджибулла искал сбежавшую овцу, — монотонно переводил Стоун. — Он был с двумя друзьями. Они зашли на старую мельницу. Там на них напали двое шурави. Один из них ударил моего сына в лицо. Разбил ему губу и нос. Ударил без причины. Мой сын не сопротивлялся. Он просто стоял. Я требую справедливости и платы за кровь.

Закончив, Хаджи Абдулла тяжело уселся на место. И больше ничего не сказал, уставившись на меня волком.

Мулла вызвал второго отца — того самого старика с сухими руками. Тот поднялся медленно и с определённым трудом. Говорил тихо, неуверенно, часто запинаясь. Стоун переводил, чуть склонив голову набок.

— Мой сын помогал сыну Хаджи Абдуллы искать овцу. Мой сын даже не был на мельнице. Он искал в лесу, неподалёку. Шурави схватили его и затащили на мельницу. Там толкнули на землю. Он повредил ногу. Теперь хромает. Я тоже требую платы.

Закончив перевод, Стоун глянул на меня.

— Что, правда, что ли? Вы от скуки решили местных пацанов погонять?

— Твоя задача переводить, Стоун, — холодно глянул я на него. — Обойдись без своих дурацких комментариев.

— Понял-понял. Ладно, — хмыкнул он.

Я тем временем вспоминал, как этот самый мальчик, о котором говорил старик, сидел на земляном полу мельницы и судорожно отползал от Саши. Он был внутри. Он держал магазин. Но сейчас его отец представлял его случайной жертвой, которая просто проходила мимо.

Мулла вызвал третьего — жилистого, с воспалёнными глазами. Тот вскочил почти мгновенно. Заговорил громко, размахивая руками. Его голос срывался на крик. Стоун переводил, и бровь его медленно поползла вверх.

— Мой сын вообще не был на мельнице. Он шёл домой, когда не нашёл овцу. Но шурави, которые напали на других мальчиков, потом догнали и его тоже. И тоже ударили моего сына. Он не сделал ничего плохого. Он просто шёл домой. Я требую платы за испуг.

Стоун закончил переводить, и в комнате повисла тишина. Я переглянулся с ним. Фокс у двери тихо хмыкнул. Лекарь, сидевший у стены, побледнел ещё сильнее и, кажется, если б мог, с радостью провалился бы сквозь землю.

Этот человек только что полностью подорвал доверие к своей версии. Его сын был на мельнице. Он убегал последним. Он споткнулся и упал. Его никто не бил. Но отец, услышав про деньги, решил, что может получить свою долю.

Правду говорят — голь на выдумки хитра.

Мулла поднял руку. Он явно собирался что-то сказать. Но я заговорил первым.

— Я хочу спросить, — сказал я, глядя прямо на муллу.

Стоун перевёл. Мулла посмотрел на меня и кивнул.

— Какой вопрос сейчас рассматривается? — спросил я.

Мулла нахмурился. Стоун перевёл его ответ:

— Мы рассматриваем ущерб, нанесённый сыновьям этих людей.

— И всё? А оружие? — нахмурился я.

Стоун перевёл.

Хаджи Абдулла что-то резко выкрикнул. Мулла поднял руку, и тот осёкся. Потом Саид-Мулла заговорил сам.

Стоун перевёл:

— Он говорит, что в данный момент рассматривается только вопрос об ущербе. Об оружии нет никакой речи.

— Так, ладно, — засопел я.

Очевидно было, что переговоры медленно, но верно превращаются в какой-то фарс. Мулла совершенно не принимает во внимание неудобные факты. Но вопрос с оружием был ключевым. И чтобы добиться справедливости, о которой тут все говорят, следовало начинать с него.

Вот только никому не нужна была справедливость. Все хотели «платы за кровь». Ну, или за «испуг», как вот этот, с опухшими глазами.

Ну что ж… Если вы решили играть в свою игру, то придётся мне повести свою. И вы, товарищи афганцы, будете вынуждены играть по моим правилам.

— Скажи мулле, — обратился я к Стоуну, — что я хочу взять слово. Потом переведёшь им всё, понял?

— Конечно, босс, — буркнул Стоун.

Я встал. И заговорил:

— Эти трое говорят о своих сыновьях. Но они не говорят о том, что их дети делали на мельнице. Один утверждает, что его сын искал овцу. Второй — что его мальчик просто проходил мимо. Третий — что его сын вообще шёл домой. Но я видел их всех. Все трое были внутри. Все трое вскрывали схрон. Именно тот схрон, ящик из которого хранится сейчас в доме лекаря Абдул-Хакима. Все три парня держали оружие. И что-то замышляли. И чтобы восстановить справедливость, которую все вы требуете, нужно понять, откуда взялось это оружие.

Стоун переводил. Его голос звучал ровно, но я слышал в нём холодную, жёсткую ноту.