— Что?

— Их расстреляли люди Карима-Паши, — понизил голос Абдул-Хаким. — Поставили у сухого арыка с завязанными глазами и расстреляли из автоматов. Азиз выжил. Притворился мертвым и пошел обратно, когда люди Паши ушли. Но… Но не дошел…

— Кажется, ты был прав, товарищ прапорщик, — задумчиво проговорил Фокс.

Громила с Гороховым просто переглянулись.

— С-сука… — протянул Горохов, — этот Карим-черт знает кто, нелюдь какой-то. Накой черт ему было своих стрелять?

— Это уже не важно, — покачал я головой. А потом глянул на лекаря. — Ты кому-нибудь еще об этом рассказывал?

Абдул-Хаким округлил глаза. Быстро-быстро замотал головой.

— Нет, товарищ прапорщик, ты что? Я… Да кто меня слушать будет? Клянусь бородой пророка Мохаммада, я простой человек. Я не привык лезть…

— Так расскажи.

И без того вытянутое лицо лекаря вытянулось еще больше.

— Что? Я? Но…

— Карим-Паша, — начал я, — головорез, который уже давно опьянел от власти. И мне кажется, только ты и Надир по-настоящему понимаете, на что он способен. А они, — я кивнул на толпу. — Все еще нет. Даже сейчас винят нас в смерти этих троих парней.

— Ну… Ну я не очень хорошо выступаю на публике… Я… Может, Надир…

— Надир здесь чужак, — покачал я головой. — А твои слова им по крайней мере придётся выслушать.

Лекарь совсем оробел: он опустил взгляд в пыль, втянул голову в плечи.

— Не знаю… Просто…

— Скажи, Абдул-Хаким, — продолжил я, — ты ведь рассказал нам о письме, чтобы спасти этих людей? Так?

— Т-так… — нерешительно и не сразу ответил он.

— Раз решил, так делай до конца.

— Я… Я боюсь… — признался он, немного помолчав, а потом обернулся, явно ища в толпе Джаведа взглядом. — А вдруг кто-то из них… Вдруг они, когда это услышат, решат выместить злость на мне? Ты не понимаешь, но я слышу, что они говорят… Они думают… Думают, во всем виноваты шурави. Что вы…

— Я пойду с тобой, — сказал ему я спокойно. Потом оглянулся сначала на Фокса, потом на Горохова с Громилой. — Мы все пойдем с тобой. И, если что, защитим.

— Я тоже пойду, — вдруг приблизился Хаджи, — иначе они подумают, что шурави заставляют говорить Абдул-Хакима то, что им выгодно.

Абдул-Хаким буквально вздрогнул, когда услышал голос Хаджи. Потом снова глянул на меня. Во взгляде его стояла мольба.

— Вы… Вы думаете, это поможет, товарищ прапорщик? Вы думаете, они согласятся драться против Паши, если я… Ну…

— Я не знаю, — ответил я. — Но если мы все хотим победить в этом бою, надо попытаться.

Абдул-Хаким вдруг нахмурился. Выдохнул и обернулся, посмотрел на муллу, который что-то втолковывал одному из особо возбудившихся афганцев. Последний активно жестикулировал и указывал на нас пальцем.

— Ладно… — решился он. — Если вы со мной, то я скажу.

Все вместе мы направились ко входу в дом, туда, где на ступенях все еще выступал мулла. Афганцы, видя, как наша группа приближается к мулле и старейшинам, заметно напряглись.

Хаджи решительно шел рядом со мной. Когда мы приблизились, он сразу обратился к старику. Видимо, попросил слова для лекаря.

Мулла, немало удивленный такому повороту, сначала нерешительно обернулся к старейшинам, замершим у стены. Потом наконец согласился. Кивнул.

Когда Абдул-Хаким вышел вперед и робко заговорил, толпа не сразу, но затихла.

Лекарь говорил недолго — произнес всего-то несколько фраз, а когда закончил, мужчины встретили его слова молчанием. Потом толпа мало-помалу зароптала. Потом кто-то стал что-то кричать Абдул-Хакиму. Тот в ответ быстро что-то заговорил. Заговорил так, будто принялся оправдываться.

Не прошло и минуты, как афганцы уже принялись спорить, ругаться, кричать на лекаря и указывать на нас.

— Что они говорят? — спросил я у Хаджи.

Хаджи задумчиво слушал толпу. Потом глянул на меня:

— Они… сомневаются. И злятся, — он снова прислушался и докончил: — они… напуганы.

— Я вижу, — ответил я.

— Не стоило им говорить, — покачал головой Абдул-Хаким испуганно, — я так и думал, что не стоило…

— Мда… — протянул Хаджи. — Они в растерянности. Не знают, что делать. — Потом уставился на меня: — Видимо… видимо, Карим-Паша слишком большой враг для них всех. Они не готовы.

— Зря мы полезли, — пробурчал Стоун. — Они злы. Я бы убрался отсюда подальше, чтобы не злить их еще больше.

— Они думают, что драться с Пашой — это смерть, — выдохнул Хаджи.

Он обратил лицо к толпе. Афганцы галдели, спорили, что-то выкрикивали.

— Они зря так думают, — задумался я. А потом сказал Хаджи: — Хаджи Абдулла, будьте добры, переведите им мои слова. Я хочу кое-что сказать.

Когда я вышел вперед, толпа заволновалась еще сильнее.

Хаджи, которого я попросил переводить, нерешительно нахмурился. Он с сомнением поглядывал то на меня, то на афганцев, собравшихся во дворе, то на озадаченных нашим выходом старейшин и муллу.

— Я… — мрачно смутился он, не зная, на чем ему сосредоточить внимание, — я не…

Тут ко мне подошел мулла. Старик принялся вежливо что-то бормотать, указывать на дверь дома лекаря.

Я глянул на Абдул-Хакима, стоящего рядом.

— Он… Он просит вас уйти, — понял тот без всякого моего вопроса. — Говорит, что Азиза нужно как можно скорее подготовить к погребению, чтобы похоронить утром.

— Передай уважаемому мулле, — сказал я, — что пусть готовит. Никто из нас не станет ему мешать.

Лекарь нерешительно передал. Мулла, выслушав его слова, засопел, поджав полноватые губы. Потом зыркнул на меня. Во взгляде его блеснула неприязнь, но, кажется, он понял, что просто так меня не остановить.

Бросив еще несколько слов напоследок, он отошел к старейшинам и принялся о чем-то с ними тихо разговаривать.

— Он пожелал вам удачи и надеется, что вы не обратите гнев этих людей на себя, — снова, без всякого вопроса, перевел лекарь.

Я ему не ответил. Вместо этого просто глянул на Хаджи.

Тот, кажется, все еще колебался.

Конечно, я хотел, чтобы мои слова до местных довел именно Хаджи Абдулла. Так было бы весомее. Но раз он мнется, упрашивать я его не собирался. А потому обратился к Стоуну:

— Стоун, переводи.

Стоун пожал плечами, зачем-то поправил воротник своей афганской рубахи и несколько театрально прочистил горло. Шагнул было вперед, но Хаджи опередил его:

— Хорошо, — встал он рядом со мной. — Я переведу. Говори, Дагдар.

— Спасибо, — кивнул я. А потом глянул на собравшихся.

Их было не меньше тридцати человек. Были там и достаточно пожилые мужчины, и средних лет, но, казалось, молодые оставались в большинстве. Их злые лица мелькали тут и там, подсвеченные огнем факелов. Кто-то кричал, махая на нас руками. Кто-то возбужденно переговаривался. Некоторые молчали, ожидая моих слов.

И я не заставил их долго ждать.

— Там, — указал я на дверь, — лежит молодой мужчина по имени Азиз. Лежит мертвый.

Хаджи стал громко переводить. Несмотря на явное волнение, читавшееся на лице и теле Абдуллы, голос его звучал громко и уверенно.

— И завтра, до заката, — продолжал я, — его похоронят на вашем кладбище.

Толпа заволновалась еще сильнее, когда Хаджи донес до них мои слова. Кто-то стал кричать громче, кто-то принялся меня освистывать.

— А еще, — продолжал я невозмутимо, — где-то там, у дороги, лежат двое других. И их некому похоронить. Их тела так и останутся там. Останутся непогребенными и забытыми!

Кто-то из тех, кто стоял поближе, бросил в меня какую-то палку.

Я даже не пошевелился, когда она пролетела у меня над головой и глухо стукнулась о стену дома Абдул-Хакима. Пограничники за моей спиной тут же заволновались: Фокс схватился за автомат, Горохов принялся орать на афганцев, высматривая, кто кинул палку.

Я так и стоял, будто не заметив этого. Жестом руки приказал пограничникам успокоиться. Те подчинились приказу — замерли, но стали внимательнее смотреть за собравшейся передо мной толпой.