— Или занервничаешь ты, Хаджи Абдулла.

Мы свернули с главной, широкой улицы, проходившей через весь кишлак, и пошли между невысокими плотно стоящими саклями.

Дорожка тут была узкая настолько, что Хаджи пришлось пойти первым и вести меня, а мне двигаться вслед за ним.

— Я считаю, что мулла не даст такого согласия, — проговорил Хаджи, — он не позволит, чтобы мы воевали рядом с мечетью.

— Воевать придется в любом случае, — возразил я. — Когда сюда придет Карим-Паша, он не будет спрашивать муллу о том, куда ему стрелять, а куда нет.

— Мулла посчитает, что вы хотите убраться за этим святым местом, как за щитом, — обернулся и зыркнул на меня Хаджи.

— Святое место на то и святое, чтобы люди могли найти там спасение. Разве нет? — ответил я.

Я заметил, как в глазах Хаджи на миг блеснуло удивление. Он даже едва заметно замедлил шаг, когда услышал мои слова. Однако Хаджи Абдулла так ничего и не сказал. Он лишь энергично шагал вперед. А я — шел за ним.

Когда мы уже почти вышли из переулка, Хаджи снова заговорил.

— Мулла должен быть у северного выхода из кишлака. Там он…

Он осекся. Я тоже нахмурился, когда увидел, как несколько человек заходят в переулок с той стороны и перерезают нам путь.

Их было трое. Когда оглянулся, заметил, что сзади появилась еще одна троица, блокируя отход.

Мы с Хаджи застыли. Хаджи просто смотрел на тех троих, что приближались спереди. Я же украдкой чуть-чуть оборачивался, чтобы не терять из поля зрения остальных, оказавшихся сзади.

— Хаджи Абдулла! — громко проговорил приближающийся к нам Джавед. Потом бросил Хаджи еще несколько слов.

Его подельники, держащиеся за спиной, хранили молчание. Их лица казались каменными и совершенно безэмоциональными.

Джавед бросил Хаджи несколько слов на дари. Я заметил, как Хаджи нахмурился.

— Чего он хочет, Хаджи? — спросил я, глянув на Абдуллу.

— Лучше тебе не вмешиваться, Дагдар, — покачал головой Хаджи. — Лучше не надо.

— Чего он хочет? — еще раз, очень настойчиво, спросил я.

— Он говорит, — начал переводить Хаджи, — что во всём виноваты вы. Если бы не шурави, его брат был бы жив. Если бы не вы, кишлак жил бы спокойно. Если бы не вы, Карим-Паша не пришёл бы сюда. Вся беда — от чужаков.

Я выслушал. Потом кивнул.

— Он прав, — сказал я.

Хаджи замер с открытым ртом. Джавед нахмурился, явно не понимая.

— Переведи, — сказал я Хаджи. — Скажи ему: да, если бы нас здесь не было, Сабир, возможно, был бы жив. Я это признаю.

Хаджи перевёл. Джавед моргнул. Он явно не ожидал такого ответа. Его друзья переглянулись.

— А теперь спроси у него, — продолжил я, — зачем Сабир пошёл к Карим-Паше?

Хаджи спросил. Джавед ответил коротко и даже резко.

— За защитой, — перевёл Хаджи. — Чтобы прогнать вас.

— И Карим-Паша выслушал его? Принял как гостя?

Джавед молчал.

— Спроси, — глянул я на Хаджи Абдуллу.

Хаджи чуть-чуть помедлил, но спросил. Джавед отвёл взгляд. Я заметил, как его рука сжалась в кулак.

— Карим-Паша поставил его на колени и расстрелял, — сказал я. — Без суда. Без причины. Твой брат пошёл к нему как к защитнику, а он убил его. И теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что во всём виноваты мы?

Хаджи перевёл. Его голос звучал глухо, но слова падали в тишину, как камни в спокойную воду. Джавед поднял голову. Его глаза блестели. Он что-то сказал — тихо, почти шёпотом.

— Он говорит, что если бы не вы, Сабиру незачем было бы идти к Паше, — перевёл Хаджи.

— Сабир сам сделал выбор, — ответил я. — Он выбрал сторону. Карим-Паша выбрал его казнить. Где здесь моя вина? В том, что я пришёл за помощью к лекарю? В том, что мои люди были ранены? Или в том, что твой брат ненавидел советских людей, а потому взял оружие и ушёл?

Джавед молчал. Его друзья переглядывались. Один из них держал ружьё. Явно занервничав, он переложил ствол с одной руки на другую. Я видел, как он колеблется. Видел, как напряжены плечи второго, того, кто пришёл сюда с ножом. Они ждали. Ждали, что скажет им Джавед. Прикажет ли схватить нас?

Джавед молчал. Он опустил взгляд, поджал губы. Я буквально видел, как он колеблется. Парень несомненно осознавал, что начнётся, если он прикажет своим людям вступить с нами в драку.

В таком случае бой в кишлаке начнётся ещё раньше, чем сюда придёт Карим-Паша.

Возможно, идя сюда, чтобы перехватить меня и Хаджи, он действительно задумал схватить или убить нас. Но теперь не решался этого сделать.

— Спроси у него, — глянул я на Хаджи, — зачем он пришёл? Чего он хочет? Хочет напасть на нас? Хочет убить меня? Он действительно считает, что тогда всё кончится?

— Он зол, — не сразу ответил Хаджи. — Не нужно дразнить его.

— Спроси, Хаджи. Пожалуйста.

Хаджи помедлил ещё немного и, наконец, спросил.

Как я и ожидал, Джавед не ответил. Только сильнее нахмурился и быстро-быстро заморгал. А вот его люди занервничали ещё сильнее: один сжимал и разжимал руку на рукояти ножа, сидевшего за кушаком. Другой взял ружьё в обе руки, чтобы проще было вскинуть, если закрутится. Третий же без конца поглаживал свою короткую тёмную бороду, заложив палец свободной руки за кушак, поближе к ножу.

Краем глаза я видел, как остальная троица, стоящая у нас с Хаджи за спинами, напряжённо переглядывалась.

— Я знаю, что у тебя есть люди, — нарушил я тишину, когда Джавед ничего не ответил. — Знаю, что вы вооружены. Когда придёт время, вам тоже придётся выбирать, на чью сторону встать. И каким бы ни был этот выбор, я поступлю в соответствии с ним.

Хаджи перевёл. Джавед стал мрачен, как грозовая туча. Его лицо окаменело. Он, наконец, поднял взгляд. Теперь Джавед стоял и смотрел на меня, и я видел, как в нём борются гордость и растерянность.

— Идём, — сказал я Хаджи.

И шагнул вперёд.

Хаджи замер на мгновение, потом двинулся следом. Я шёл прямо на Джаведа. Пять шагов. Четыре. Три. Его друзья напряглись. Тот, что с ружьём, вскинул голову. Тот, что с ножом, сжал рукоять так, что побелели костяшки. Последний тоже положил руку на рукоять ножа. Но Джавед не двигался. Он стоял на месте, глядя мне в глаза. Два шага. Один.

Я остановился вплотную к Джаведу. Мы стояли лицом к лицу. Я видел его воспалённые глаза, его сжатые, обветренные губы. Его раздувающиеся при каждом вдохе ноздри. Он дышал тяжело, как после долгого бега. Его люди замерли.

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. И он моего не выдержал.

И отступил.

Отступил медленно. Словно каждое движение давалось ему с огромным трудом. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Его друзья, помедлив, расступились тоже. Я прошёл мимо. Хаджи за мной. За нашими спинами осталась тишина. Никто не окликнул ни меня, ни Хаджи Абдуллу. Никто не бросился следом. Только ветер шумел, облизывая старые глинобитные стены плотно стоящих саклей.

Мы вышли из переулка. Солнце ударило в глаза. Я зажмурился на мгновение и пошёл дальше.

Хаджи вышел из переулка, и солнце ударило ему в глаза. Он зажмурился на мгновение, а, когда открыл глаза, Селихов уже шагал впереди.

Прапорщик шёл молча, не оборачиваясь, и Хаджи вдруг подумал, что этот человек только что стоял лицом к лицу с шестерыми вооружёнными людьми и даже не взялся за автомат. Он просто прошёл сквозь них. Прошёл, как нож сквозь масло. Просто заставил Джаведа отступить.

Одним только своим взглядом.

«Откуда в этом молодом мужчине столько решимости? — подумалось Абдулле. — Откуда в нём такое умение владеть собственной душой? Не давать ей брать верх над разумом?»

Хаджи знал многих молодых воинов. Видел много молодых солдат. Они бывали разными. Иногда находились среди них отчаянно смелые. Иногда настолько глупые, что забывали о цене собственной смелости. Чаще всего и те и другие гибли на войне.

Встречал Хаджи и других людей, старых, бывалых, умудрённых опытом. Умудрившихся за годы своей жизни обуздать собственные эмоции. Хаджи сам был таким.