Но никогда Абдулла не видел молодого человека, подобного прапорщику Селихову. Никогда не видел он человека его возраста, способного на то, что показал ему этот шурави за последние несколько дней.

Способного холодно мыслить. Способного сплотить людей с той лёгкостью, с которой иные пастухи принуждают стадо вернуться в стойло.

Это пугало Хаджи. Пугало и казалось каким-то странным. Неестественным. Будто этот молодой человек, с холодным, оценивающим взглядом старца, и сам был неестественным.

«Дагдар, — почему-то подумал вдруг Хаджи. — Воин-чужак из легенд. Воин из другого мира. Воин-мститель, который приходит во время войны».

Эта мысль почему-то засела глубоко в разум Хаджи. И почему-то не давала ему покоя.

Он не мог понять, что чувствует. Уважение? Раздражение? Странную тревогу?

Он злился на Селихова. Злился за то, что тот был прав. За то, что он, Хаджи, проиграл ему в поединке. За то, что теперь он, воин и пуштун, шёл следом за чужеземцем, как собака за хозяином. Но ещё больше он злился на себя. За то, что не смог предотвратить то, что сейчас происходило с его кишлаком.

Они вышли на северную окраину селения, и Хаджи замер.

Здесь, на небольшой площади у старой чинары, было многолюдно. Это все те, кто не мог сражаться и держать оружие, покидали их кишлак.

Женщины с узлами на головах, дети с испуганными лицами, старики, опирающиеся на палки, — все двигались к тропе, уходящей в лес.

Одна женщина тащила за руку двух малышей и кричала на третьего, который отстал и теперь бежал, спотыкаясь. Другая, совсем старая, сидела на земле и не могла подняться — двое мужчин помогали ей встать. Мальчишки гнали коз, и животные упирались, блеяли, не хотели уходить.

Крики, плач, суета — всем этим буквально полнилась площадь под старым деревом.

Хаджи смотрел на это, и что-то внутри у него сжималось. Он знал этих людей.

Вот старуха Гульбехар — она жила через два дома от него. Вот молодая Фатима, вдова, с тремя детьми. Вот Абдул-Латиф, старый охотник, который уже не может держать ружьё. Они уходили. Бросали свои дома. Потому что скоро, очень скоро здесь будет бой. Потому что он, Хаджи Абдулла, дал слово шурави и повёл людей за собой.

Он вдруг вспомнил жену. Фатиму. Как она умирала. Как он держал её за руку и ничего не мог сделать. Тогда он тоже был беспомощен. И сейчас, глядя на уходящих женщин и детей, он чувствовал то же самое — беспомощность. Гнев. И стыд.

Селихов стоял рядом и молчал. Его лицо было спокойным. Хаджи не понимал этого спокойствия. Как он может стоять и смотреть на всё это? Как он может не чувствовать вины? Ведь если бы не шурави, ничего бы не случилось. Если бы не они, Сабир был бы жив. Если бы не они, кишлак жил бы своей обычной жизнью.

Но Хаджи знал: это неправда. Карим-Паша пришёл бы рано или поздно. Он уже уничтожил племя отшельника Надира. Он уже сеял раздор и смерть в других близлежащих селениях. Он уже убивал тех, кто ему не подчинялся. Рано или поздно он добрался бы и до Дараи-Шифо. И тогда у них не было бы шурави, которые готовы сражаться рядом с ними.

Он заставил себя отвести взгляд от уходящих. Огляделся.

Мулла Саид стоял у тропы. В руках он держал Коран, завёрнутый в зелёную ткань. Он поднимал книгу над головой и что-то говорил — благословлял уходящих. Его голос был тихим, но люди, проходя мимо, кланялись, касались края ткани, шептали молитвы.

Рядом с муллой стояли старейшины. Гуль Мохаммад что-то тихо говорил каждой семье, клал руку на головы детям. Абдур-Раззак распоряжался, кому идти первым, махал рукой, кричал на замешкавшихся. Мир Вайс поддерживал старуху, которая едва стояла на ногах.

Хаджи тронул Селихова за плечо и кивнул в сторону муллы. Они двинулись через толпу.

Мулла заметил их первым. Его лицо, до этого отстранённо-торжественное, стало жёстким. Он знал, зачем пришёл Хаджи. И не хотел этого разговора.

— Ты всё ещё стоишь на своём? — спросил мулла, когда они подошли ближе.

— Да, — ответил Хаджи.

Мулла вздохнул. Он передал Коран одному из юношей, стоявших рядом, и скрестил руки на груди.

— Зачем ты пришёл, Хаджи Абдулла? Чего ты хочешь? Ты уже сделал достаточно, чтобы война пришла в наш дом.

Хаджи глянул на Селихова.

— Спроси у него о мечети, — напомнил прапорщик невозмутимо.

Хаджи вздохнул.

— Нам нужен опорный пункт, — выдохнул Хаджи, немного помедлив. — Прапорщик Селихов, — он указал на шурави взглядом, — просит разрешения использовать для этого мечеть.

Старейшины принялись переглядываться. Мулла Саид просто стоял, не сводя взгляда с Хаджи.

— Ты втянул нас в войну, Хаджи. Войну, которую мы не можем выиграть. Карим-Паша силён. У него люди, оружие, лошади. А у нас — горстка крестьян со старыми ружьями и чужаки, которые принесли беду на нашу землю. А теперь ты ещё хочешь отнять у нас то последнее, что осталось? Ты хочешь отнять у нас дом Аллаха?

— Ничего уже не повернуть вспять, — покачал головой Хаджи, — Карим-Паша скоро будет здесь. И нам придётся защищаться. А для этого — нужно организовать оборону у мечети. Построить там баррикады, организовать огневые…

— Карим-Паша не пришёл бы сюда, если бы не они! — вмешался старейшина Абдур-Раззак. Он подошёл к мулле и встал рядом. Его лицо было злым. — Ты сам слышал, что сказал лекарь! Паша идёт за шурави! Если мы не будем мешать ему, он пройдёт мимо!

— Ты правда в это веришь? — разозлился Хаджи, посмотрев на старейшину. — Ты думаешь, он просто пройдёт? Ты думаешь, он не захочет наказать нас за то, что мы приютили чужаков? Ты думаешь, он не захочет забрать наш урожай, наших лошадей, наших женщин?

Абдур-Раззак открыл рот, но ничего не сказал.

— Трое наших уже мертвы, — продолжал Хаджи. — Они пошли к Паше за защитой. Они верили ему. И он расстрелял их, как собак. Если мы не будем сражаться, он убьёт остальных. Убьёт всех.

— Это только слова, — покачал головой мулла. — Ты не знаешь этого наверняка.

— Я знаю, — раздался голос.

Все обернулись. Гуль Мохаммад, самый старый из старейшин, поднялся со своего места. Он опирался на посох и смотрел на муллу своими выцветшими глазами.

— Я знаю, — повторил он. — Я видел, что Карим-Паша сделал с другими. Он не прощает. Он не забывает. Если мы не будем сражаться, мы погибнем. Хаджи прав.

Старейшина замер на мгновение. Опустил взгляд, поджав губы. Хаджи видел, что он хочет сказать ещё что-то, но чтобы выдавить из себя эти слова, старику приходится прилагать очень серьёзные усилия.

— Нужно позволить им организовать оборону у мечети, — наконец выдохнул Гуль Мохаммад.

Мулла побледнел. Абдур-Раззак возмущённо качнул головой. Но тут поднялся и Мир Вайс. Он молча встал рядом с Гуль Мохаммадом. Потом заговорил:

— Разве вы не видите, Мулла? Война уже здесь. Все это время мы наивно полагали, что огонь и меч минуют наш дом стороной. Но… Но я знал. Давно знал, что рано или поздно этому суждено случиться. Наша земля горит, Мулла Саид. Люди убивают друг друга. Люди убивают шурави. И от этого нам никуда больше не деться.

— Спасибо вам, Мир Вайс, — поклонился Хаджи.

Старейшина же не ответил на его поклон. Лицо его сделалось скорбным, и он отвернулся.

Однако теперь на стороне Хаджи было двое старейшин из трёх.

Мулла долго смотрел на них. Потом опустил глаза.

— Я не могу запретить вам сражаться, — сказал он тихо. — Но я не благословляю эту войну.

— Этого достаточно, — ответил Хаджи. — Спасибо.

Он развернулся и пошёл прочь. Селихов двинулся следом. Они остановились у старой чинары. Поток людей почти иссяк. Последние женщины с детьми скрывались за поворотом тропы. Хаджи смотрел им вслед.

— Ты понимаешь, — проговорил он Селихову негромко, — что если мы проиграем, им некуда будет возвращаться?

Селихов посмотрел на него.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому мы не проиграем.

Хаджи повернулся к нему. Его настроение всё ещё было мрачным, но он чувствовал, что в душе его больше нет злости. Теперь там теплилось что-то другое. Может быть, смирение. А может быть, решимость.