Они застыли с лицами, полными непонимания и удивления. Хаджи снова что-то крикнул им. И жестом показал уходить. Все трое переглянулись. Помедлили ещё чуть-чуть. А потом самый младший трусцой побежал прочь. За ним отправились и остальные.

— Хорошо, — проговорил я, проводив их взглядом. — А теперь помоги мне отнести волка в дом лекаря. Не бойся. Он не укусит. Если я его об этом не попрошу.

Лекарь вышел из дома и остановился у порога. Утро уже разгорелось, солнце стояло высоко, но во дворе было тихо. Пограничники и сапёры занимались кто чем: Громила спал на топчане, Горохов сидел у стены и перебирал автомат, что-то тихо бурча себе под нос. Стоун сидел в тени навеса и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Никто не обратил на лекаря внимания. Никто не остановил. Он сам не знал, куда идёт, пока ноги не вынесли его к хлеву.

У двери он замер. Ладонь легла на деревянный засов. Внутри было тихо. Он постоял так несколько мгновений, собираясь с духом. Потом отодвинул засов и вошёл.

В хлеву было полутемно и прохладно. Пахло сухим, застарелым навозом и прелой соломой. Надир сидел у стены, вытянув ноги. Руки его были связаны за спиной. Он поднял голову, и лекарь увидел его глаза — холодные и какие-то очень пустые.

Абдул-Хаким испугался этого взгляда. Некоторое время он даже боролся с острым желанием уйти прочь. И всё же другой, более весомый страх пересилил его порыв. Лекарь остался стоять на месте.

Тогда Абдул-Хаким прикрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной. Он не знал, с чего начать. Все слова, которые он готовил по пути сюда, вдруг исчезли. Осталась только тишина. Надир её не нарушал. Он ждал.

— Я пришёл поговорить, — сказал наконец лекарь несмело.

Надир не ответил. Его лицо оставалось каменным. Лекарь опустился на корточки напротив него. Пальцы его нервно теребили край чапана.

— Я… я знаю, ты меня ненавидишь, — проговорил он. — У тебя есть на это право.

— Ненависть — слишком живое чувство, — ответил Надир. Голос у него был спокойный и казался лекарю совершенно безэмоциональным. — Я не могу позволить себе такую роскошь. Ты для меня — просто напоминание. О том, что я опоздал.

Эти слова ударили лекаря сильнее, чем любые проклятия или злые ругательства. Надир не ненавидел его. Он просто перестал считать его человеком. Абдул-Хаким опустил голову.

— Я не хочу оправдываться. Знаю, что никакие оправдания на свете не исправят то… То, что я сделал когда-то, — сказал он. Потом чуть-чуть помедлил. И наконец признался: — Я знаю, что виноват. Я… Я просто пришёл кое-что спросить.

Надир поднял бровь.

— Спросить? У меня? И что же?

Лекарь долго молчал. Пальцы его сжимались и разжимались, разминая край чапана. Наконец он заговорил — тихо и с большим трудом:

— Ты помнишь, как всё было тогда? До того, как я ушёл в Дашти-Арча. До того, как всё случилось. Твой отец был старейшиной. Все его слушали. Ты уехал. Я остался. И когда пришёл тот человек, Азиз, и сказал, что будет резня… — Лекарь сглотнул. — Я испугался. Просто испугался. И убежал.

— Я знаю, — сказал Надир.

— Ты знаешь, что я сделал. Но ты не знаешь, что было потом. Я не спал много ночей. Я не мог есть. Я хотел вернуться, но было поздно. Я думал, что если я расскажу кому-то… Если я попытаюсь что-то исправить… — он осёкся. Сглотнул тяжёлый, неудобный ком, застрявший в горле. И продолжил: — Но я не знал как. Я просто жил с этим. Год за годом. Думал, что забуду. Но не забыл.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы.

— Сейчас всё повторяется, Надир. Я снова знаю то, чего не знают другие. Я снова могу либо промолчать, либо рассказать. И я не знаю, что мне делать.

Надир долго смотрел на него. Потом заговорил. Медленно, взвешивая каждое слово:

— Ты пришёл ко мне, потому что хочешь, чтобы я тебя проклял. Или простил. Или сказал, что делать. Я не сделаю ни того, ни другого, ни третьего. Каждый человек сам выбирает свой путь. Ты уже выбрал однажды — и этот выбор убил людей. Теперь перед тобой новый выбор. Ты хочешь, чтобы я облегчил тебе его? Если да, то я не стану. Решай всё сам.

Лекарь слушал. Он ждал упрёков. Ждал, что Надир закричит, плюнет в него или даже просто бросится на него. Но Надир говорил спокойно. И от этого лекарю было ещё тяжелее.

— Ты боишься, — продолжал Надир. — Ты всегда боялся. Сейчас у тебя есть шанс. Если ты снова струсишь — ты окончательно перестанешь быть человеком. Ты станешь просто оболочкой. Живой и пустой.

— А если я не струшу? — тихо спросил лекарь.

Надир помолчал. Потом ответил:

— Я не знаю, что у тебя за дела, — покачал головой Надир. — Не знаю, для чего ты просишь моего совета. Но если ты не струсишь, может быть, я и не перестану считать тебя врагом. Не стану считать человеком, заслуживающим жизни.

Он замолчал на время, опустив взгляд. Абдул-Хаким вдруг всхлипнул. Лекарь не ожидал, что слова этого человека способны так сильно ранить его. Хакиму стало обидно.

— Но возможно, — снова глянул на него Надир, — я, по крайней мере, смогу смотреть на тебя без отвращения.

Эти слова повисли в воздухе. Лекарь смотрел на Надира. Надир смотрел на лекаря. И впервые за много лет между ними было что-то, кроме ненависти и презрения. Что-то, что ещё не стало прощением. Но уже перестало быть равнодушием.

Абдул-Хаким поднялся. Постоял ещё немного, глядя на Надира сверху вниз. Потом кивнул. Кивнул не Надиру — скорее самому себе. А потом тихо сказал:

— Спасибо.

Надир ничего не ответил. Лекарь развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась. Он стоял у хлева, щурясь от яркого солнца. Внутри у него всё дрожало. Но дрожь эта была не от страха. От решимости. Он знал, что делать. И потому быстро зашагал во двор.

— Фокс? — позвал он снайпера.

Шурави сидел у кострища и грыз сухую лепёшку. Когда Абдул-Хаким позвал его, Фокс поднял взгляд.

— М-м-м?

— Где прапорщик Селихов? — спросил Абдул-Хаким. Голос его подрагивал от собственной решимости.

— Ушёл. А зачем он тебе?

— Мне нужно ему кое-что сообщить. Кое-что важное.

Мы с Сашей вернулись к дому лекаря, когда солнце уже поднялось над горами.

Кара-Тар хромал, поджимая раненую заднюю лапу, но шёл сам. Шёл тяжело, с трудом, однако помалкивал. Казалось, гордость не позволяла ему скулить.

Когда мы с Хаджи Абдуллой попытались взять волка на руки, тот не дался. И даже чуть было не откусил Хаджи лицо — щёлкнул зубами у самого носа. А потому я просто повёл его за собой к дому лекаря.

И всё же хорошо, что волкособ шёл сам. Это значило, что кость не повреждена и рана в большей степени поверхностная.

Однако когда волк появился в кишлаке, местные не на шутку переполошились. Мужчины угрюмо шептались, провожая нас взглядами. Женщины спешили скрыться в домах, а дети, кого не успели забрать матери, таращились на волка такими глазами, будто Кара-Тар был вовсе и не волкособ, а целый сказочный дракон.

Хаджи Абдулла плёлся позади и тоже молчал. Он выглядел так, будто до сих пор не осознал, что произошло.

Признаюсь, я думал, он отстанет от нас и вернётся домой. Однако афганец, кажется, настолько провалился в свои собственные мысли, что следовал за нами, словно заводная шагающая кукла.

Ну ещё бы. Его план провалился. Его люди ушли ни с чем. Он стоял в шаге от того, чтобы начать бой, в котором вряд ли бы выиграл.

Тем не менее я заметил ещё кое-что такое, что меня даже повеселило. Хотя я, конечно же, эмоций своих не выдал. Мне показалось, что Хаджи Абдулла придал тому обстоятельству, что раненый Кара-Тар не напал на меня, какое-то сакральное значение.

Конечно, он не мог знать, что пёс уже давно успел ко мне привыкнуть и даже давал себя аккуратно погладить. Он был умной животиной, что ни говори.

Для Хаджи же всё выглядело так, будто я просто укротил раненого, злобного как сто шайтанов, волка. И по взгляду Абдуллы я видел, что он воспринимал всё, что случилось, как нечто необъяснимое. Ну что ж. Пускай.