Когда мы вошли во двор, нас встретили настороженные взгляды. Громила, которого сегодня уложили снаружи, чтобы он мог подышать свежим воздухом, приподнялся на топчане, опираясь на локоть, и уставился на волка.

Лицо его, ещё вчера серое от боли, теперь выражало искреннее изумление. Он открыл рот, но ничего не сказал — только выдохнул и покачал головой.

Горохов замер у стены, забыв о своём автомате, который разбирал до этого. Его пальцы застыли на затворе. Стоун сидел под навесом и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Увидев волка, он отложил камни и уставился на знакомого зверя с холодным, оценивающим интересом. Фокс вышел из дома с автоматом в руке, но, увидев нас, опустил ствол.

— Кара-Тар? — спросил он, уставившись на волка. — Откуда он тут взялся, блин?

— Попал в капкан, — бросил я коротко.

Фокс присвистнул. Ковалёв, стоявший у кострища, подошёл ближе и присел на корточки на почтительном расстоянии от пса. Стал разглядывать волкособа. Кара-Тар покосился на него, но не зарычал. Видимо, слишком устал идти с раненой ногой через весь кишлак.

Пока все разглядывали зверя, Хаджи молча отступил к калитке и исчез. Я заметил это краем глаза — он просто развернулся и ушёл, не попрощавшись, не сказав ни слова.

Я видел лишь то, как Хаджи Абдулла медленно, будто стараясь никого не спугнуть, попятился к калитке, а потом вышел за двор, не трогая её, чтобы не стукнуть деревянной дверью о косяк. Дальше, афганец торопливо, словно стараясь убежать от кого-то, ушёл прочь.

Пёс тем временем тяжело опустил круп и уселся на землю. Принялся зализывать рану.

Тогда я велел отнести волкособа в хлев, к Надиру. Садыков и Седых подхватили зверя — Кара-Тар зарычал было, но я положил руку ему на загривок, и он затих. Мы двинулись через двор. Громила проводил нас взглядом, Горохов что-то буркнул себе под нос, Стоун хмыкнул. Бросил очередной камешек и промазал мимо банки. Чертыхнулся.

Когда дверь хлева открылась и Надир увидел своего пса с раненой лапой, он вздрогнул всем телом. Его лицо, до этого каменное, изменилось в одно мгновение. Холодная отстранённость, с которой он сидел в этом хлеву все последние дни, исчезла без следа. На её место пришла настоящая, глубокая тревога. Такая, какой я у него ещё не видел. Он побледнел. Губы его задрожали.

— Кара-Тар… — выдохнул он и рванулся вперёд, забыв о связанных руках.

Верёвка, привязанная к железному крюку, вбитому в опорный столб, натянулась, впилась в запястья, но он, казалось, не чувствовал боли. Он смотрел только на зверя.

Я наблюдал за ним. Видел, как он уставился на Кара-Тара, забыв будто бы обо всём на свете. Для него, казалось, не существовало больше ни плена, ни лекаря. Остались только он и его пёс. Эта искренность решила всё.

Я достал нож, приблизился и перерезал верёвки у него на запястьях. Надир на мгновение замер, будто не веря своим глазам. Потом бросился к волку.

Он опустился на колени прямо в грязную солому. Принялся гладить Кара-Тара по голове, запуская пальцы в густую, маслянистую шерсть. Что-то шептал ему на дари — я не понимал слов, но интонация была такой, будто Надир говорил с больным ребёнком.

Потом он несознательно перешёл на русский. Спросил, где Ак-Тар, и в его голосе прозвучала такая надежда, будто пёс мог действительно ответить ему на этот вопрос. Кара-Тар заскулил и стал лизать ему руку. Надир закрыл глаза. Его плечи задрожали.

Я стоял и смотрел. Садыков и Седых молча вышли, прикрыв за собой дверь. В хлеву остались только я, Надир, Кара-Тар и лекарь, который вошёл следом и теперь стоял в углу, у стены.

Абдул-Хаким смотрел на то, как Надир общается с волком, с истинным непониманием и удивлением.

— Это? Это что? — тихо спросил он у меня.

— Волк Надира, — ответил я лекарю.

Лекарь округлил глаза ещё сильнее.

— Он… Он приручил его?

— Приручил. — Я бросил Абдул-Хакиму хитроватый взгляд. — А что? Тебя смущает, что у тебя в доме нечистое животное?

— Волк не нечистое животное, — покачал головой Абдул-Хаким. — Но… Но опасное. Его нельзя приручить…

— Как видишь, можно, — улыбнулся я, решив не упоминать при лекаре, что Кара-Тар на самом деле волкособ. Уверен, у местных и так будут вопросы, зачем мы притащили в кишлак волка. Так зачем же усугублять?

— Но тебе лучше этого не повторять, — хмыкнул я, снова многозначительно глянув на лекаря.

— А… А он не опасный? — обеспокоенно пробормотал лекарь.

— Кому как, — ответил я.

— Старейшинам это не понравится, — втянул Абдул-Хаким голову в плечи.

— У тебя есть корень солодки и мазь из живицы? — Надир бросил лекарю напряжённый, полный беспокойства взгляд.

— Эм… Ну да…

— Тогда принеси. И ещё чистую ткань. Я наложу Кара-Тару повязку.

Лекарь посмотрел на меня. Я кивнул.

— Хорошо, — сказал он Надиру, а потом обратился ко мне, почти что шёпотом. — Но прежде чем я уйду, мне нужно кое-что тебе сказать, товарищ прапорщик.

— Говори, — пожал я плечами.

Лекарь пару мгновений помялся. Потом, многозначительно приподняв брови, указал взглядом на выход.

Я выдохнул.

— Лады. Пойдём.

Мы вышли из сарайчика. Остановились у стены, подальше от чужих ушей.

Лекарь явно был на взводе. Руки его дрожали. Он то сжимал их в кулаки, то разжимал, не зная, куда деть.

— Говори, Абдул-Хаким, — вздохнул я, — чего у тебя случилось? Или будем тут до вечера стоять?

Лекарь ещё несколько мгновений помялся, силясь решиться, и всё же заговорил:

— Через… Скоро. Может, через день. Может, через два, — робко начал он, а потом осёкся. Сглотнул. И наконец закончил: — Здесь будут Карим-Паша и его люди, товарищ прапорщик. И тогда всем нам не сдобровать.

Хаджи Абдулла вернулся домой, когда стало уже совсем жарко.

Он вошёл во двор, закрыл за собой калитку и несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на пыльную землю под ногами.

Внутри у него всё кипело. Он не мог понять, что именно пошло не так. План был прост. Шурави приходят, отвлекаются на волка, он подаёт сигнал, и четверо мужчин хватают их без лишнего шума. Но этот прапорщик смотрел на него так, будто знал всё с самого начала. Будто читал его мысли. И волк. Волк не тронул его, этого молодого шурави. Не тронул, зато пытался убить самого Хаджи, едва он коснулся сухой, плотной, как панцирь, шкуры зверя.

Такое положение дел не укладывалось у Хаджи в голове.

Он вошёл в дом. Наджибулла, который, видимо, недавно натаскал домой воды, сидел теперь в углу и, увидев отца, тут же вскочил. Хаджи махнул рукой — сиди. Мальчик медленно и очень настороженно опустился обратно на своё место и затих.

В доме его уже ждали. Сабир сидел на ковре у стены и нервно постукивал пальцами по колену. Тарик стоял у окна, скрестив руки на груди. Фарук — самый старший из всей тройки, сидел на подушке у дальней стены и молча перебирал чётки. Все трое подняли головы, когда Хаджи вошёл.

— Ну? — спросил Сабир излишне резко. — Что случилось? Почему вы всё отменили, Хаджи? Мы так долго ждали вашего сигнала, а вы так ничего и не сделали! Только стояли и смотрели на этого шурави, будто увидели самого Иблиса!

— Повежливее, мальчик, — мрачно ответил ему Хаджи, и молодой пастух Сабир тут же переменился в лице. Как-то виновато опустил взгляд.

Хаджи не продолжил сразу. Под внимательными, холодными взглядами остальных он прошёл к своему месту, опустился на ковёр и налил себе воды из кувшина. Пил медленно, чувствуя, как холодная вода остужает горло. Остальные ждали, и Хаджи буквально чувствовал, как их нетерпение нарастало, словно жар в полдень.

— Они знали, — сказал наконец Хаджи. — Этот прапорщик. Он знал о засаде. Он видел вас в камнях.

— Знал? — переспросил Тарик, отлепляясь от окна. — Откуда? Ты сказал ему?

— Я не говорил.

— Но тогда откуда?..

Хаджи Абдулла вздохнул. Потом угрюмо глянул на Сабира.

— Может, заметил вас в камнях. А может… Может быть, догадался.