Фокс схватил Надира за плечи и рванул на себя. Ковалёв перехватил его руку, которой он целил мне в висок. Садыков налёг на ноги. Втроём они буквально оттащили его от меня и прижали к полу. Надир вырывался, кричал что-то на дари. Лицо его было искажено от настоящей, дикой ярости.

Я поднялся. Вытер кровь с разбитой губы. Посмотрел на Надира. Он ещё несколько секунд вырывался, потом затих. Просто лежал на животе, тяжело дыша, и смотрел в пол. Глаза у него были пустые. Какие-то невидящие.

Фокс обернулся ко мне, не ослабляя хватки:

— А… Сука… Что на него нашло⁈

Я посмотрел на Надира. Он уже не двигался. Больше не сопротивлялся. Казалось, его вообще здесь нет. Будто бы от человека осталась одна только живая оболочка.

— Свяжите его, — ответил я. — И уведите куда-нибудь. Я поговорю с ним позже.

Надира увели. Фокс и Ковалёв вывели его из дома, придерживая под руки — он не сопротивлялся, шёл, опустив голову.

Саше помогли выйти на воздух. Он не мог прокашляться после падения.

Я помог Горохову подняться и осмотрел рану.

— Не кровоточит уже. Жить будешь, — сказал я.

— Сука… Ему б ноги поотбивать, — ругался Горохов, растирая бедро.

Стоун, лежащий в углу связанным, только хмыкнул, показав мне грязную веревку, вошедшую глубоко в рот, и пожал плечами.

Садыков прикрыл дверь, и в комнате стало тихо. Только угли в очаге потрескивали. Лекарь медленно, очень медленно поднял табуретку и тяжело на нее уселся. Уставился на дверь, за которой исчез Надир.

Заглянул Фокс, спросил, все ли хорошо.

Я попросил остальных выйти. Горохов хотел что-то сказать, но Фокс тронул его за плечо и вывел наружу. Потом вернулся и пнул Стоуна в ногу — вставай, мол.

Когда они ушли, Громила снова забылся сном — после всего, что случилось, его организм взял своё.

Мы остались вдвоём с лекарем.

— Абдул-Хаким, — позвал я лекаря.

Он вздрогнул, будто очнулся ото сна. Потом медленно, неуверенно поднялся, подошёл к очагу и опустился на старую кошму. Руки у него дрожали. Он поправил угли в очаге — без нужды, просто чтобы занять пальцы.

— Что между вами произошло? — спросил я.

Лекарь покачал головой. Он не смотрел на меня. Смотрел на огонь.

— Ничего. Я не знаю, почему он так поступил. Мы всегда были друзьями. С самого детства. Я не держу на него зла.

— Вы ждали его?

— Да. Конечно. Я знал, что он жив. Думал, рано или поздно он придёт.

— Когда вы виделись в последний раз?

Он на мгновение замер. Пауза была короткой, но достаточной, чтобы я её заметил. Потом он заговорил, словно бы торопясь ответить:

— Давно. Ещё до того, как всё случилось. До нападения.

Я смотрел на него. Он выдержал мой взгляд не дольше трёх секунд. Отвёл глаза. Снова начал поправлять угли.

— Надир всегда был горячим, — заговорил он быстрее. — Ещё в детстве. Вспыхивал из-за пустяков. Но он отходчивый человек. И… сильно переживает. Племя погибло. Он один. Я понимаю его боль. Я сам потерял всех. Но я не держу на него зла. Он мой брат.

Лекарь вздохнул и добавил:

— Я нашел себе новый дом. А он… Он до сих пор держится за старый. Которого уже нет.

Я ничего не ответил. Только поджал губы.

Слушая его, я понимал: он врёт. Или недоговаривает. Что-то между ними произошло. И произошло уже давно. Что-то, из-за чего Надир готов был убить. Что-то, из-за чего сдержанный и тихий мужчина просто не смог контролировать своих эмоций.

Это было не похоже на Надира.

Но сейчас давить на Абдул-Хакима бесполезно. Лекарь был напуган. Если нажать, он замкнётся совсем. Просто уйдет в отказ. А он был нужен. Громиле. Саше. Горохову.

— Хорошо, — сказал я и поднялся. — Спасибо за помощь.

— Спасибо вам… Вы спасли меня и…

— Не стоит.

Лекарь кивнул. Плечи его чуть расслабились.

Я вышел во двор. Солнце уже поднялось. Утро было ясное и очень прохладное. У загона стояли Фокс и Ковалёв. Увидев меня, Фокс шагнул навстречу.

— Он что-нибудь сказал?

— Ничего. Врёт.

— Думаешь, он знает, почему Надир сорвался?

— Знает. Но не скажет.

Фокс помолчал. Потом спросил:

— Что теперь?

Я глянул на хлев, куда, по всей видимости, увели Надира. Вокруг было тихо. Только ветер шумел в кронах деревьев, да где-то далеко брехал какой-то пёс.

— Теперь я поговорю с Надиром, — сказал я.

Хлев был тёмным и тесным. Пахло сухим навозом, прелой соломой и чем-то кислым — не то старым молоком, не то ещё чем.

Свет проникал только сквозь щели в дощатой стене, тонкими полосами ложился на земляной пол. Надир сидел у стены. Руки его были связаны за спиной. Он не поднял головы, когда я вошёл.

Я прикрыл за собой дверь. Присел перед ним на корточки. Посмотрел на его лицо.

На скуле наливался кровоподтёк — м-да. Локоть мой прилетел удачно. Да и губы я успел ему неплохо разбить. Под глазом наливался шикарный синяк. Но хуже всего был его взгляд.

Он был совершенно пуст.

Пуст, как у человека, которому не за что было больше держаться в этой жизни.

Он молчал. Я тоже. Молчание длилось долго. Потом я заговорил.

— Надир? Надир, ты меня слышишь?

Надир поднял голову. Бесстрастно посмотрел на меня.

— Ты зря посадил меня сюда, Саша, — проговорил он несколько неразборчиво. Казалось, его собственный язык мешал ему складывать слова. Видать, опух.

Я промолчал.

Он глянул на мой ремень, за которым не было его ножа.

— И зря не взял с собой кинжал, который я тебе дал.

— Я не собираюсь убивать тебя, — покачал я головой.

— А зря. У тебя есть на это полное право.

— Я пришел сюда не для того, чтобы уличать тебя во лжи. То, что ты что-то недоговариваешь, было ясно с самого начала.

Надир глянул на меня исподлобья. Но в глазах его не было никакой злобы. Только глубокая, всеобъемлющая пустота. Казалось, он просто смотрел сквозь меня.

— Ты шел сюда, чтобы убить этого человека, — сказал я. — Так?

— Какой смысл об этом говорить, Саша? — прошептал Надир, опуская голову.

— Так?

Он поднял взгляд.

— Так.

— Выходит, — я вздохнул, — тут живет не твой друг. А враг. И ты не рассказывал, потому что боялся, что мы не поможем тебе перейти мост.

— Всё было бы гораздо проще, если бы не тот медведь, — покачал головой Надир. — Если бы не всё то, что выпало на нашу общую долю.

— И правда. Проще.

Надир так и не пошевелился. Просто продолжал сидеть, повесив голову. А потом вдруг заговорил.

— И что теперь будет, Саша? Ты отказываешься убивать меня. Но и запираешь здесь. В этом хлеву. Чего ты хочешь?

Проговорив это, он поднял голову. И взглянул мне прямо в глаза. Теперь взгляд его не был пуст. Он стал внимательным. Цепким и острым, как нож.

— Что сделал лекарь, Надир? — спросил я холодно. — Что такого страшного совершил этот Абдул-Хаким, что заслужил смерти в твоих глазах?

Надир засопел.

— Зачем тебе знать? — спросил он. — Да и есть ли какой-то смысл рассказывать? Все случилось так, как случилось. Ведь верно?

— Мне придется принять решение, что с тобой делать, Надир, — покачал я головой. — А для этого я должен знать, что тобой двигало.

— Проще всего было бы просто убить меня, Саша, — зыркнул на меня Надир из-под тяжелых бровей. — И закончить все это.

— Я знаю.

Надир поджал губы.

— Ну так…

— Проще было бы не ходить к работорговцу, чтобы вытащить брата, — перебил я Надира. — Проще было бы просто продолжать службу на заставе, Надир. Но иногда приходится выбирать сложный путь.

— И верно, — немного повременив, хмыкнул Надир. — Приходится.

Некоторое время мы помолчали.

— В таком случае, ответь на вопрос, — напомнил я Надиру.

В хлеву было прохладно, но сухо. Снаружи доносились голоса: Седых пытался отогнать каких-то мальчишек, крутившихся у двора лекаря. Астафьев ругался с кем-то из саперов. Скрипнула, открываясь, и громко захлопнулась входная дверь лекарского дома.