Сказать, что все афганцы, и даже Хаджи, просто онемели, значит не сказать ничего. Мне казалось, их смуглые обветренные физиономии просто не способны настолько сильно побледнеть.

— Все! — я поднял топор, — пусть ваша Баба теперь проклинает меня! Я первый ударил по стволу дерева, а значит проклятье должно было пасть на мою голову. Это я буду жариться в аду, это мои дети будут бесплодны, а у жён вырастут копыта. Вам ничего не угрожает.

Стоун хмыкнул, скрестив руки на груди. Фокс тихонько засмеялся.

Один из афганцев, тот, которого Хаджи-Абдулла назвал Шадом, почесал голову. Сказал что-то, тыкнув на меня пальцем.

Я только зыркнул на Хаджи.

— Он говорит, — Хаджи Абдулла догадался, что надо перевести, — что твоя душа попадет в ад.

— Ничего страшного, — я снял с ремня фляжку, отпил холодного отвара. — Мне не привыкать.

Примерно через час я вернулся в кишлак. Со мной пришли Хаджи-Абдулла и Стоун. Фокс и афганцы остались валить деревья, предварительно намеченные мной топором. Если все пойдет как надо, это вынудит Карима-Пашу играть по нашим правилам.

Отправив Горохова руководить рытьем окопов и приставив к нему Стоуна в качестве переводчика, мы с лекарем Абдул-Хакимом и Хаджи отправились на рынок. Один друг Хаджи-Абдуллы по моей просьбе согласился дать нам одежды: ничего особенного, просто рубахи да шаровары с чалмами или куфиями. В общем, что-нибудь бывшее в употреблении или совсем дешевое.

К сожалению, нужного количества одежды на меня и всех моих людей у торговца не нашлось. Тогда пришлось идти по домам, к другим знакомым Абдуллы, чтобы Хаджи попросил у них что не жалко.

Когда мы справились, наконец, с этой задачей, то пошли к главному выходу из кишлака. Там кипела работа: саперы тут и там ковыряли в дувалах бойницы. Благо саман хоть и с трудом, но поддавался.

На крыше старой безхозной чайханы, явно перенесшей когда-то пожар, Садыков и Седых мастерили поддельную огневую точку — обмотали тряпьем палку, чтобы сошла за винтовку издали. Большой, укутанный куфией горшок выполнял роль головы снайпера.

Таких позиций нужно было поставить несколько. Надо, чтобы, чтобы враг на них клюнул на них и распылял свое внимание, тратя патроны и отвлекаясь на ложные точки. Правда… на любом доме такого не поставишь. Хозяин не разрешит.

Но все же, где развернуть несколько точек мы нашли: часть в пределах кишлака, часть за его дувалами.

К слову, Хаджи дал гарантии, что в спины нам стрелять не будут, если мы встретим врага в кишлаке. Хотя я понимал, что теперь опасности нет, и без него. Теперь большая часть мужчин в селении были на нашей стороне. А те, что остались… Либо уйдут вместе с детьми и женщинами в леса, либо спрячутся в своих домах, чтобы посмотреть, кто станет выигрывать, и чью сторону окажется выгоднее занять…

Что ж, риск, что те из мужчин, что не захотели стоять против Карима-Паши вместе с нами, обратят оружие против нас же, сохранялся. Но я видел реальную возможность отразить нападение противника. И решил, что ради этого стоит рискнуть.

Главное, чтобы наши маленькие военные хитрости сработали, как надо.

— Остается еще один нерешенный вопрос, — сказал я Хаджи, — где у нас будет ядро обороны? Ты говорил с муллой на этот счет? Он разрешит поставить укрепления у мечети?

Хаджи устало нахмурился.

— Нет… — нерешительно сказал он, — еще не говорил. Мулла занят. Он следит за тем, чтобы все женщины, дети и старики укрылись в лесах.

— Ты должен понимать, — заглянул я ему в глаза, — что единственная выгодная позиция, где мы можем держать последний рубеж — у мечети. — Я задумался. — Остается еще дом лекаря. Но у него невыгодное расположение. Там нас окружат и сомнут.

Хаджи пожал губы.

— Я…

Он не успел договорить.

— Саша! Сашка! — кричал Горохов, хромая ко мне. — У нас там проблема нарисовалась.

— Что такое? — спросил я.

— Пуштуны сочкуют, заразы ленивые, — ответил Горохов. — Окопы не хотят копать.

— Говорят, почему? — я нахмурился.

Горохов пожал плечами.

— Да черт их знает. Америкос перевел все, как я сказал, а они лопаты побросали и в отказ. Даже разговаривать не хотят. Мож глянешь, а?

Мы с Хаджи переглянулись.

— Ну пошли, — сказал я. — Глянем.

Окопы, которые должны были отрыть Саша, Горохов, Стоун и пятеро афганцев, должны были стать простыми, но относительно эффективными стрелковыми позициями. Горохов сказал местным, что нужно отрыть простые ямы в определенных местах. Настолько глубокие, чтобы человек мог укрыться в них в положении лежа или сидя.

По плану, сначала должны были закончить именно их, а если уж останется время, можно попробовать углубить и соорудить что-то более серьезное.

Да только… Работа почти не сдвинулась с места.

Один только Саша рылся в земле, отрывая очередную яму. Афганцы сидели рядом: кто на камнях, кто на корточках. Почти все курили.

Когда мы с Хаджи и Гороховым приблизились, они тут же повскакивали.

— Ну вот, видишь? Сидят, курят, хари наглые, — тут же разозлился Горохов, — и черт их знает, что им надо.

Я глянул на Хаджи-Абдуллу и тот тут же вышел вперед. Бросил афганцам несколько слов. Те сразу возбудились, начали активно жестикулировать и возмущаться. Указывать на Горохова и плеваться что есть сил.

— Слышь, — набычился Горохов тут же, — а сами в себя плюнуть не хотите? Бездари! Ух, если б я мог, вы б у меня…

Горохов вдруг осекся. Все потому что Хаджи перебил его своим громким, хриплым смехом.

Широкое лицо Горохова даже вытянулось от удивления.

— Че он ржет? — спросил Горохов мрачно.

Афганцы, видя реакцию их Хаджи, принялись переглядываться. Один из них растерянно разулыбался.

Стоун, видимо, тоже решительно ничего не понимая, будто бы даже занервничал. Как-то странно потер переносицу.

Даже Саша оторвался от работы, утер грязный от пыли и пота лоб предплечьем.

— Ты… Ты что им сказал, шурави? — сквозь смех, утирая слезы, проговорил Хаджи.

— Что-что? Что надо копать окопы! Что я еще им мог сказать⁈ — разнервничался Горохов.

Ответ старшего сержанта побудил Хаджи на новый раскат смеха.

— Хаджи, скажи уже толком, — проговорил я, потому что смех Абдуллы начал меня утомлять, — что им надо?

— Им надо нормального переводчика! — рассмеялся Абдула. — Эй! Американец! Ты переводил им слова старшего сержанта Горохова?

Стоун с подозрением глянул на Хаджи.

— Нет, Папа Римский. Ну конечно я! Кто ж еще?

— И что ты им сказал?

— То, что Горохов велел перевести, то и сказал, — тон Стоуна стал еще более сухим и язвительным.

— Повтори. Дословно, пожалуйста.

— Я че, тебе, мальчишка? — американец не выдержал, — а тут у нас урок восточных языков⁈

— Повтори, Стоун, что ты им сказал? — спокойно спросил я.

Стоун зло глянул сначала на меня, потом на Хаджи. Потом проговорил фразу на дари.

Афганцы снова притихли. Хаджи снова взорвался смехом.

— Глупый! Глупый американец! — рассмеялся Хаджи, — ты сказал им рыть себе могилы, а не окопы!

— Чего? — нахмурился Горохов, а потом тоже заржал в полный голос.

Хохотнул и Саша. Сначала слегка, но потом и он рассмеялся, проникнувшись общей атмосферой.

Когда Хаджи сквозь смех рассказал и афганцам, в чем дело, они расхохотались так, что принялись чуть не за животы хвататься.

Стоун же наблюдал за этим всем с таким лицом, будто щас провалится сквозь землю от стыда.

— Ну у вас и переводчик, шурави! Ну и переводчик! — надрывался Хаджи.

Я улыбнулся, наблюдая за тем, как афганцы и советские солдаты вместе смеются над этой дурацкой ситуацией.

Наконец Стоун робко улыбнулся. И проговорил:

— Могилы, значит. Ну хорошо. Хаджи, а как правильно сказать будет? Ну давай, подскажи мне. Умник.

— Ты зря пошел со мной, Дагдар, — проговорил Хаджи. — Мулла может стать нервным, если увидит тебя.