— Скажи ему, Хаджи, — проговорил я, — что у него в ленте патроны другого калибра. Не подходят к его винтовке.

Хаджи нахмурился и строго спросил что-то у парня. Парень ответил решительно и боевито. Хаджи перевел:

— Он это знает, Дагдар.

— Да? И на кой тогда черт он нацепил ленту с бесполезными патронами?

Хаджи пожал плечами так, будто для него это странное обстоятельство было само собой разумеющимся.

— Для красоты, — сказал он.

— Ага. Вот как.

— В современных армиях, — поморщился Хаджи, — больше не бывает воинов. Только солдаты. Солдаты ходят на войну блеклые и одинаковые, как патроны. А когда на войну идет воин — он должен быть самый красивый.

Парень, чью грудь пересекала пулеметная лента, как бы понимая, что мне сказал Хаджи, выпятил грудь и горделиво приподнял короткую бороду. Покрутил головой. Видимо, хотел, чтобы я оценил его красивый лиловый паколь.

— Так ясно, — выдохнул я. — Стрелять-то он умеет?

— Мурад лучший молодой охотник в кишлаке, — с гордостью ответил Хаджи. — Козла со ста шагов бьет в глаз.

— Хорошо. Значит, определю его в группу засады.

Я пошел дальше вдоль шеренги. Воины-пуштуны вооружились по большей части тем, что у них было — в основном это оказались старые винтовки и одно и двухрядные охотничьи ружья. Я добрался ближе к концу шеренги, к низенькому глубокому старику, который был сутул, почти лишен волос на голове, а белая борода его была такой длинной и редкой, что казалась почти прозрачной. Однако больше всего удивлял не возраст бойца, а его вооружение. Старик опирался на древний огромный мушкет с кремневым замком.

Я приподнял бровь, осматривая бойца и его оружие, которое казалось крупнее самого старика.

— Отец, — я наклонился к деду, — ты с этим на автоматы пойдешь? Ты поднять свой мушкет-то хоть можешь?

Старик уставился на меня своими слезящимися, блеклыми глазами. Потом вопросительно протянул:

— А-а-а?

Хаджи громко перевел ему мои слова.

Старик нахмурился. Закряхтел. А потом взял да и выпрямился. И даже относительно ловко для своего возраста вскинул мушкет.

— М-да… — протянул я.

Старик снова опустил ружье и оперся о него, как о палку. Стал хрипловато что-то рассказывать Хаджи.

— Уважаемый Абдуллахад говорит, — принялся переводить Хаджи, — что чтобы попасть в цель из автомата и винтовки, много ума не нужно.

Хаджи замолчал. Прислушался к монотонному, хриплому голосу старца. Потом и сам заговорил снова:

— Но чтобы научиться целиться и попадать из такого славного ружья, нужны не только годы опыта, но и изрядная удача.

Старик замолчал и, преисполненный воинского достоинства, встал настолько «смирно», насколько ему это позволяла старческая осанка.

— Что ж, — понимая, что нужно работать с тем, что есть, выдохнул я. — Поставим в группу Надира. Мимо лошади промахнуться он не должен.

Старик вдруг завозился с пороховницей, висящей на старом армейском поясе. Принялся подтягивать ее шнурки.

— По крайней мере метров с двадцати, — заключил я.

Солнце уже наполовину показалось из-за горизонта. Дел сегодня было много, нужно подготовить стрелковые позиции и точки, расставить тут и там приманки для минометчиков. Потратить часть немногочисленных гранат на растяжки.

Раздав приказы остальным, я взял с собой Хаджи, Стоуна, Фокса и еще троих афганцев и вместе мы пошли по дороге через лес. Когда отдалились от кишлака примерно на два километра, я скомандовал.

— Нормально. Перекроим дорогу в этом месте, — я глянул на Хаджи. — Есть здесь тропы, по которым люди Карима-Паши попытаются обойти завал?

— Пешие скорее всего пойдут прямо лесом, — задумался Хаджи. — А конные… Да, пожалуй, есть здесь несколько троп. Я покажу.

— Хорошо, — кивнул я Хаджи и обернулся к Фоксу. — Начинай, Фокс. Нужно вырубить несколько деревьев, да поближе к дороге.

Дорога была грунтовой, но достаточно широкой. С обеих ее сторон рос преимущественно кустарник. И чтобы добраться до высоких деревьев, приходилось углубиться немного дальше в лес.

Но делать нечего. Засека должна была быть такой, чтобы враг как минимум потратил время на ее разбор, а как максимум, бросил технику, если такая есть. Или хотя бы растянул строй, чтобы его было удобней встретить.

Фокс снял с плеча длинную двуручную пилу, которую мы позаимствовали у одного из друзей Хаджи. Пошел было к дереву, и вместе со Стоуном они стали приноравливаться к стволу, чтобы начать пилить.

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал: афганцы все как один завыли, принялись хвататься за головы и бросать на землю топоры.

Фокс со Стоуном аж присели, когда увидели, как плотный афганец лет сорока пошел к ним через кусты, подсучивая рукава.

— Эй, — я нахмурился, — че за цирк? Отставить. Отставить, товарищи пуштуны!

Афганец обернулся, указал на Фокса пальцем и принялся зло ругаться.

— Это дерево пилить нельзя, — мрачно заявил Хаджи.

— Да? Почему?

Хаджи вздохнул.

— Чинары в этих местах, — принялся объяснять Хаджи, — это деревья святого Бабы-уль-Гази. Тот, кто первым ударит по ним топором, немедленно сгорит в адском пламени. Все женщины его рода станут бесплодны, а все дети будут рождаться с копытами на ногах.

— Если все женщины станут бесплодны, — глянул я на Хаджи, — то как у них будут рождаться копытные дети?

— Чего? — не понял Хаджи.

— Да ничего. Есть тут, в округе, какие-нибудь не священные деревья?

Хаджи наморщил лоб.

— Деревья бывают разные. Считается, что в кронах одних живут духи. А другие сами духи. Одни злые, другие добрые.

— И ты в это веришь? — спросил я.

— Они верят, — кивнул Хаджи на афганцев.

— Так, ладно. — Я потер лоб, потом указал на другое дерево, стоящее на противоположной стороне дороги.

Один из афганцев тут же запротестовал, быстро-быстро замотал головой.

— Это дерево тоже вашего… Бабы? — Спросил я.

— Нет, — Хаджи отрицательно тряхнул бородой. — Шад говорит, что в кронах этого дерева живет джин, который когда-то помог его деду выиграть в споре ишака.

— Вот именно в этом, да? — выдохнул я.

Хаджи молча пожал плечами.

Я указал на другое. Афганцы снова запротестовали. Потом на третье, снова та же возмущенная реакция.

Тут один из пуштунов вышел вперед и быстро-быстро заговорил, указывая куда-то в чащу.

— Чего он хочет? — с интересом глянул я на афганца.

— Муштак говорит, что там есть дерево, которое можно срубить, — Хаджи проследил за рукой мужчины.

Если какое-то дерево и было, то оно находилось слишком далеко от дороги. И рубить его я не собирался. Слишком неудобно.

— А что, в нем никакого духа не живет? — ради чистого любопытства спросил я.

Хаджи обернулся к афганцу и бросил ему несколько коротких фраз. Тот заговорил, принялся кивать и жестикулировать.

— Муштак говорит, что в нем тоже живет дух, — сказал Хаджи с очень, ну прямо-таки очень гаденькой улыбкой на лице. — Просто он покровительствует роду одного мужчины, который жил по соседству с Муштаком когда-то. А этот мужчина — сволочь и последний сукин сын. К тому же должен Муштаку денег. Потому-то его дерево рубить и можно.

Афганцы так и стояли передо мной, хлопая глазами, словно детишки, в первый раз в жизни увидевшие слона. Ждали, видать, что я поведу их рубить дерево сволочи и сукина сына.

Я же обернулся. Глянул на Стоуна и Фокса, застывшие под арчой в полнейшем непонимании.

— Хаджи, будь добр, дай топор, — сказал я.

Хаджи равнодушно сунул мне топор, который принес с собой.

— Так, товарищи пуштуны, — громко проговорил я, положив обух на плечо. — Я, конечно, понимаю, что тут традиции и все такое. Но враги скоро будут здесь. И мне нужна засека. Именно тут, на этом участке дороги. Ясно вам?

Хаджи переводил, а афганцы смиренно слушали. И молчали. Тогда я пошел к дереву, бросил Фоксу и Стоуну: «Посторонись», а когда они отошли, то поплевал на руки и щелкнул топором по стволу. С усилием выдернул лезвие.