— Рад слышать, — кивнул я.

Хаджи тоже ответил кивком.

— А остальные, кажется, — Горохов кивнул туда, где Джавед с кем-то спорил, — не разделяют твоей благодарности.

Хаджи обернулся.

— Они считают, что смерть двоих наших молодых мужчин и ранение третьего — это ваша вина.

— Ты должен понимать, — возразил я, — что их никто не заставлял идти к Кариму-Паше.

— Я понимаю, — кивнул Хаджи. Потом бросил взгляд ко входу в дом лекаря. — И теперь понимаю еще и то, что договариваться с Каримом-Пашой бесполезно. У нас теперь лишь один путь — защищать свой дом.

Хаджи замолчал, и я лишь кивнул ему. Посмотрев на меня еще пару мгновений, он обернулся и пошел прочь.

— Думаешь, это люди Карима-Паши уделали этих троих? А, товарищ прапорщик? — спросил Горохов, когда Хаджи скрылся за спинами других мужчин.

— Не исключено, — задумался я.

— Упырь он какой-то, этот Карим, — Горохов поморщился. — Зачем вот так? На месте стрелять. Они ж перебежать к нему хотели.

— Чужая душа потемки, — ответил я. — Возможно, Карим-Паша считает, что раз уж местные приютили нас у себя, то больше не заслуживают доверия. А может быть…

Я не договорил. Все потому, что увидел, как во двор вышел лекарь. Даже в тусклом, желтом свете факелов я заметил его темные от крови руки и измазанную багровыми, почти черными пятнами рубаху.

Но красноречивее всякой крови о том, что произошло, говорило скорбное лицо Абдул-Хакима.

Мулла немедленно встал и первым подошел к лекарю. Заговорил с ним. Перекинувшись несколькими словами, он почти сразу обратился к остальной галдящей толпе. Все затихли. Мулла заговорил на дари.

— Умер, — догадался Фокс.

Ему никто не ответил.

Слова Муллы же подействовали на собравшихся словно настоящая бомба. Толпа заволновалась, кто-то начал громко кричать. Джавед прямо-таки заревел что-то на дари, указывая на меня пальцем. Его поддерживали трое или четверо дружков.

Людей, кто пытался сохранять спокойствие в этой толпе, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И сильней всех мое внимание к себе привлек один человек. Тот самый ссутулившийся от времени и работы старик, который рвался в дом лекаря, не кричал, как другие. Не ругал нас или кого бы то ни было еще. Он просто пал на колени, схватился за голову и беззвучно зарыдал. Зарыдал отчаянно — принялся покачиваться из стороны в сторону, и плечи его содрогались от невыносимой боли.

— Батька, видать, — заметил это Горохов.

— Здесь все настолько злы на нас, — Фокс с каким-то отвращением обвел беснующуюся толпу взглядом, — что даже не видят настоящую беду у себя под ногами.

— Какая ирония, — сказал Стоун, неведомо откуда появившийся у меня за спиной. — Парнишку застрелил неведомо кто, а виноваты в этом снова мы.

— Я только одуплился, — проговорил Громила понуро, а потом, морщась, поднялся с пенька, наблюдая, как злится толпа, — а мне уже кажется, что у половины народу тут в черепушках насрано.

— Всем сохранять спокойствие, — проговорил я. — Они нам ничего не сделают.

Мулла и старейшины принялись успокаивать самых ретивых буянов. Они поднимали руки, выкрикивали примирительные слова.

Я заметил, как лекарь, который только что стоял рядом с муллой, быстро спускается по ступеням и спешит к нам. На лице его пополам с настоящей горечью отразилась и какая-то озабоченность.

Он шел к нам быстро: сторонился особо жестикулирующих в порыве злобы людей, протискивался между спинами зевак, а потом вдруг замер на месте, уставившись куда-то в сторону.

Я проследил за его взглядом.

Откуда-то из центра всей группы к нам двигались Джавед, трое его дружков и еще пару человек неравнодушных, которых я раньше рядом с ним не видел.

Заметив Джаведа, к нам поспешил и Хаджи.

Джавед остановился шагов за пять от нас, принялся орать и тыкать то в меня, то в остальных пальцем. Другие афганцы, что пришли с ним, стали вторить своему стихийному вожаку.

— Ты на кого клешнями своими машешь⁈ — возмутился Горохов и двинулся было вперед. — Уж я тебе их сейчас подкручиваю.

Джавед со своими тут же, все как один, похватались кто за палки, кто за ножи. Я рукой преградил Горохову путь.

— Тихо, Дима. Не балуй.

— Ну ты видал, чего…

— Видал. Спокойно.

Горохов забубнил себе что-то под нос и многозначительно поправил ремень автомата, висевший на плече.

Я глянул Джаведу прямо в глаза. А потом выступил вперед сам.

Подоспевший Хаджи принялся что-то резко втолковывать юнцу. Тот отвечал порывисто и громко, а самое главное — пришедшие с ним афганцы явно были согласны с Джаведом, они кивали головами и махали на нас руками. Трясли в воздухе крепкими дубинками.

— Что он говорит? — кивнул я Хаджи.

Старик отмахнулся от очередной злой фразы парня. Глянул на меня.

— Не слушай его. Он глупец, Дагдар.

— Так чего?

Хаджи выдохнул.

— Они считают, что вы виноваты в смерти их друзей и братьев. Они требуют кровной мести, — сказал Хаджи и поторопился добавить, — но не слушай их, Дагдар. Они слишком молоды и горячи. Видит Аллах, не ведают, что творят.

— Кровной мести? — Я нахмурился. А потом шагнул к ним, на ходу скидывая с плеча автомат и кладя руку на рукоять ножа.

Видя это, Джавед нахмурился. Сам схватился за простой нож с деревянной ручкой, что носил за кушаком в мягких кожаных ножнах. Двое или трое из его приспешников даже отступили на шаг. Другие притихли. Хаджи же нахмурился.

— Ну тогда я готов, — сказал я решительно. — Я согласен сойтись в рукопашную с каждым, кто изъявит такое желание. Ну?

— Дагдар, — покачал головой Хаджи.

— Переведи им.

Хаджи замялся.

— Я не стану. Хватит пустых драк.

Я не пошевелился. Перевел взгляд с Хаджи на застывшего без движения Джаведа. Потом чуть обернулся и зыркнул на Стоуна.

Американец постоял пару мгновений. Поморгал совершенно ничего не понимающими глазами. А потом вздохнул и выступил вперед. Принялся переводить. Джавед и остальные слушали его речь в полнейшем молчании. Когда он закончил, я с вызовом посмотрел на Джаведа. Кивнул ему — давай мол.

Парень, по всей видимости, растерялся. Я заметил, как в глазах его блеснула нерешительность, а пальцы принялись нервно сжимать и разжимать рукоять ножа.

Лицо парня сначала вытянулось от неожиданности и удивления, а потом стало злее, чем прежде. Он чуть-чуть потоптался на месте. Заозирался, как бы ища поддержки от остальных своих дружков, которые, впрочем, тоже не сильно рвались в бой. А потом сплюнул и прошипел:

— Кяфир…

И направился прочь.

— Так я и думал, — холодно проговорил я, наблюдая за тем, как группа удаляется и сливается с остальной толпой, как некоторые из дружков Джаведа оглядываются, кидая нам злые или настороженные взгляды.

— Ему до душманской шайки рукой подать, — заключил Громила, все это время стоявший за моим правым плечом.

— Может, он уже, — сказал Горохов и тоже сплюнул. — Просто мы не знаем.

— За ним надо приглядывать, — проговорил я, все еще наблюдая за тем, как Джавед кричит что-то одному из старейшин, стоя посреди толпы. — Такие любят стрелять в спину в самый неподходящий момент.

— По мне, — проговорил Саша, перевешивая автомат с плеча за спину, — таких надо вешать. И без разговоров. Во избежание, так сказать.

Я обернулся и глянул на брата, стоявшего рядом со Стоуном. Но ничего не сказал ему в ответ.

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик! — высунулся из-за спины Хаджи и поспешил к нам лекарь Абдул-Хаким. — Мне… Мне надо вам кое-что сказать…

— Я слушаю.

Абдул-Хаким опасливо оглянулся на толпу афганцев, которых все еще пытался успокоить порядком охрипший мулла. Потом глянул на меня.

— Азиз, — он сглотнул, опустил взгляд. — Азиз умер. Он потерял слишком много крови.

— Я понял. Это все?

Лекарь поджал губы. Помялся в нерешительности несколько мгновений. Потом решился.

— Перед смертью он сказал мне кое-что.