Кто-то громко засмеялся в толпе, еще кто-то закричал. Но я заметил и других — некоторые будто бы наконец сосредоточили на мне свое внимание. Словно стали воспринимать всерьез, когда увидели, как я держусь и даже не прячусь от таких выходок.

— Все, хватит, — бросил Хаджи, — пойдем. Они не будут тебя слушать.

— Переводи, — глянул на него я.

— Они закидают нас камнями!

— Переводи, или уходи, — похолодел я голосом.

Хаджи мрачно вздохнул. И едва заметно кивнул мне головой.

— И знаете почему так будет? — продолжал я. — Потому что их убил Карим-Паша! Эти трое пошли к нему за защитой! Но вместо этого их просто убили без всякой причины! Без суда и без следствия! А ведь ни Азиз, ни другие явно не желали добра мне и моим людям!

Толпа немного попритихла, кто-то принялся ругаться. Но теперь афганцы однозначно заинтересовались моими словами. Решили, что меня все-таки можно послушать.

И это было хорошо.

— Охотится ли он за нами? — продолжал я. — Да! Втянули ли мы вас в войну с ним, когда пришли сюда? Тоже да!

Афганцы притихли еще сильнее. Крики и споры почти прекратились. Остался только редкий галдеж и напряженные перешептывания.

— Но Карим-Паша показал, кто он есть на самом деле, — отрезал я, взмахнув рукой, — показал, какими делами он привык решать проблемы! Он не пощадил тех из вас, кто собирался к нему примкнуть! Думаете, вы, кто решил остаться, потому что здесь, в этом кишлаке, его дом и его семья, дождутся от Паши милости? Думаете, он посмотрит на ваших маленьких детей, увидит ваших жен и откажется от мести?

Толпа перестала волноваться. Теперь все стояли в темноте, при свете факелов, словно безмолвные тени.

— Нет. Этого не будет, — покачал я головой. — Он показал вам, что вы тоже теперь его враги. Показал, на что готов, чтобы убить меня и моих людей.

Я замолчал, выдержав паузу, и повел по толпе взглядом.

— Даже просто пройди мы мимо вашего кишлака, он пытал бы и убивал, желая выяснить, не помогали ли вы нам на пути. Не указал ли хоть кто-то из вас нам дорогу.

Когда Хаджи перевел и это, из толпы донесся краткий возглас. Я не узнал голоса, но все равно успел заметить, что кричал молодой Джавед. Почти сразу остальные его дружки поддержали своего лидера одобрительными возгласами.

Я глянул на Хаджи.

— Он говорит, что ты не можешь этого знать, — перевел Хаджи Абдулла. — Не можешь говорить, как поступил бы Карим-Паша, если бы вы просто прошли своей дорогой.

— Спасибо, — шепнул ему я и вновь обратился к толпе: — Не могу знать? Возможно, вы правы. Возможно, вы можете подумать, что это лишь мои домыслы. Но знаете, кто может ответить вам, как Карим-Паша обращается с другими племенами и селениями?

Я указал на лекаря Абдул-Хакима. Тот аж вздрогнул.

— Он может! И он вам скажет! Иди сюда, Хаким.

Лекарь принялся растерянно озираться, будто я вызывал кого-то другого, а не его.

— Иди-иди. Все будет хорошо, — проговорил я и даже улыбнулся. — Никто тебя не обидит.

Абдул-Хаким опасливо глянул на затихшую толпу. Потом робко пошел ко мне и встал рядом.

— Но… Но что мне им сказать, товарищ прапорщик? — промямлил он нерешительно.

— Ты знаешь, что, — кивнул ему я.

Лекарь поджал губы. Он нервничал, я видел, как быстро вздымается и опускается его грудь. Видел, как раздуваются ноздри при каждом вдохе.

Потом он сжал зубы, напряг челюсть. Я заметил, как заиграли желваки у него под скулами. Абдул-Хаким обратил лицо к толпе и громко, с надрывом, прокричал:

— Карим-Паша уничтожил мое племя!

Конечно, говорил он на дари, но смысл был ясен и без слов. Ясен, потому что я заметил, с каким чувством он это выкрикнул.

— Да! Карим-Паша уничтожил мое племя! Он убил всех: детей, женщин, мужчин! В живых остались немногие! И один из них — я!

Он замолчал, и во дворе повисла тишина. Густая, в темноте она казалась осязаемой и черной, словно деготь. И посреди этой тишины молча стояли и смотрели на нас больше трех десятков мужчин.

Абдул-Хаким помедлил еще немного, водя взглядом по толпе. Казалось, сейчас он скажет еще что-нибудь, но вместо этого лекарь просто ушел — быстро зашагал прочь, словно бы желая поскорее скрыться от тех слов, которые только что сказал.

— Вы все его слышали, — снова выступил я вперед. — Вот таков Карим-Паша. И он будет здесь совсем скоро. Возможно, завтра!

Краем глаза я заметил, как мулла пыхтит, торопливо пробираясь ко мне и явно желая что-то сказать — скорее всего остановить. Но Фокс вежливо и даже деликатно оказался у него на пути, не давая старику пройти.

— И мы примем бой здесь, — указал я в землю, — на подступах к вашему кишлаку. Если вы боитесь Карима-Пашу и хотите отсидеться за дувалами, — я повысил голос еще сильнее, — то не мешайте нам!

Когда Хаджи перевел эту фразу, я услышал в его голосе стальные нотки. Даже больше — в нем звучала настоящая решительность. Решительность человека, который и сам проникся моими словами. Человека, подсознательно принявшего то, что эти слова будто бы исходят от него самого.

— Но если среди вас есть те, кто хочет защитить свой дом, — проговорил я тише и холоднее, — то сражайтесь бок о бок с нами.

Когда я закончил, Хаджи выдернул свой кинжал из ножен и поднял над головой. Заревел что-то на дари полным по-настоящему праведного гнева голосом.

Несколько мужчин, что были постарше, тоже вскинули руки, палки, ножи к небу, тоже принялись что-то выкрикивать. Спустя мгновение к ним стали присоединяться все новые и новые голоса. Не прошло и четверти минуты, как большая часть толпы вторила Хаджи.

И лишь некоторые мужчины, среди которых был и Джавед, крутили головой в полной растерянности, стоя посреди этой, соединившейся в едином порыве, толпы.

— Вот те на, — разулыбался Горохов, таращась на ликующих афганцев, — да ты, мать их, их распропагандировал!

— Тебе бы, с такими ораторскими дарованиями, в комсорги податься, — рассмеялся Фокс.

Я ничего ему не ответил, только улыбнулся.

— Дагдар! Ах-ха-ха-ха! — радостно рассмеялся Хаджи, повернувшись ко мне.

На его лице сияла настоящая, искренняя улыбка. Он глубоко дышал, все еще не в силах справиться с собственным дыханием. — Вот это слова! Слова настоящего вождя! Слова истинного Дагдара!

Он хлопнул меня по плечу. Добавил:

— Видимо, недаром тот, кто дал тебе это имя, выбрал именно его!

— Посмотрим, — ответил я Хаджи с улыбкой. — Посмотрим, если живые останемся.

— Сегодня мы отправляемся в Дараи-Шифо! — громко проговорил Карим-Паша, восседая на черном, в белых пятнах, жеребце, — Отправляемся туда как освободители и воины Аллаха! Как настоящие моджахеддин!

Этим утром было холодно. Солнце, хоть и уже показалось из-за горизонта, но не успело еще согреть воздух своими лучами.

Они собрались на окраине кишлака Дашти-Арча, совсем недалеко от сожженного поместья Махди.

Сейчас перед Каримом-Пашой сидели в седлах и стояли у грузовых машин больше пятидесяти моджахедов. И каждый из них смиренно слушал своего вожака.

Воины уже были вооружены, автоматы, винтовки, патроны, ручные минометы и гранаты к ним уже ждали боя, загруженные в кузова трофейных советских «Шишиг».

— Ведь там, — продолжал Карим-Паша, — там засели неверные. Безбожники-шурави, по своей сути противные Аллаху. Отравляющие души и умы окружающих одним своим присутствием!

Карим-Паша был не один.

По правую его руку на коне восседал американский специальный агент Алан Грейвз. Он тоже был в седле. Сидел со скучающим видом и докуривал сигарету. По левую, тоже конные, стояли несколько приближенных Паше командиров его небольшой личной армии. За ними неуклюже держался на лошади огромный Мэддокс.

— И сегодня я поведу вас туда! — продолжал Карим-Паша, — поведу, чтобы вы защитили веру. Чтобы защитили землю, на которой издревле жили ваши предки! Вашу землю! Я дал вам оружие! Дал патроны и лошадей! Но никто, кроме вас, не сможет распорядиться этой силой так, как того хочет Всевышний!