Меня это вполне устроило.

Наконец мулла дал мне слово, чтобы я мог задать лекарю вопросы.

— Скажи, Абдул-Хаким, — начал я. — Ты ведь оказывал всем трем мальчикам помощь, так? Ты осматривал их травмы?

— Ну… Эм… — глаза лекаря забегали. — Мне… Мне отвечать на русском?

— Как хочешь, — пожал я плечами.

— Из уважения к Саиду-Мулле я буду говорить на дари, — как-то смущенно ответил Абдул-Хаким.

Вот хитрый черт. Решил, наверное, что так мне будет сложнее цепляться к словам. И если я поймаю его на противоречиях, он точно попытается съехать на том, что я, дескать, «не так понял».

Тем не менее, такое его поведение лишний раз дало повод убедиться в том, что ему есть что скрывать.

Лекарь ответил, что да. Он осматривал и обрабатывал травмы всех молодых людей.

— У Наджибуллы разбито лицо, — говорил он, — скула и губы. Били каким-то тупым и твердым предметом. У Джамала опухла нога. Ему больно наступать полной стопой. А у Алишера ссадины на руках и… — лекарь нервно сглотнул, — и синяки по всему телу…

— Очень хорошо, — кивнул я. — У меня больше нет вопросов.

Абдул-Хаким явно занервничал. Принялся вытирать вспотевшие ладони о шаровары.

Тут запротестовал долговязый. Из перевода Стоуна я понял, что он возражал против таких вопросов. Якобы в них нет смысла, потому что лекарь уже осматривал всех троих и установил, что травмы имеют место.

— Травмы есть! — разозлился долговязый, — И понятно, кем они нанесены! Шурави, вот кто их нанес! Вы их нанесли!

— И у вас есть тому доказательства? — хмыкнул я.

— Лицо Наджибуллы — вот доказательство!

— А что же доказывают ссадины вашего сына? — Я иронично улыбнулся. — Что на него напали мои люди? Или что он, как и любой другой пятнадцатилетний мальчишка, шуровал в кустах по каким-нибудь, одному ему известным делам? Допустим, пробирался к мельнице, чтобы забрать оттуда чье-то оружие и при этом остаться незамеченным.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — Долговязый вскочил.

— А ты лжешь? — кивнул ему я вопросительно.

Долговязый вдруг раскричался, размахивая руками. Болтал он так быстро, что Стоун даже не стал переводить, совершенно равнодушно уставившись на долговязого.

— Прошу, Рахим, не заставляй меня повторять то, что я уже сказал уважаемому Хаджи Абдулле, — перебил его мулла.

Долговязый, не сказав больше ни слова, мрачно уселся на место.

После никто из истцов не стал задавать вопросов лекарю. Вместо этого Хаджи Абдулла попросил вызвать его сына, чтобы задать вопросы.

Все трое мальчишек находились во дворе. Я мельком видел их, когда мы проходили в мечеть. И теперь первого из парней, Наджибуллу, вызвали войти в комнату.

Этот парень был самым старшим из всей тройки. На вид ему было где-то лет шестнадцать или семнадцать. Наджибулла походил на своего отца: такое же крепкое, приземистое телосложение, угловатое, но пока еще безбородое лицо и тяжелый взгляд. И взгляд этот казался еще тяжелей на фоне распухшего лица. Ссадины на скуле и губах его желтели от какой-то мази, которую наложил лекарь. Мазь давно уже впиталась, оставив лишь пятна.

Парень вежливо поздоровался с афганцами. А вот нас со Стоуном и Фоксом совершенно проигнорировал. Так, будто мы тут и не находились.

Отец, Хаджи Абдулла, задавал ему вопросы. Парень отвечал как по заученному тексту: искал овцу, пришел на мельницу, чтобы посмотреть, не там ли она. Потом ворвались мы, и Саша ударил его в лицо.

— Мы не делали ничего дурного, — говорил парень. — Мы просто пришли на мельницу. Думали, овца могла спрятаться там. Мы не делали шурави ничего дурного.

— Кто это «вы»? — спросил его я.

Парень недоуменно нахмурился, словно бы и не собираясь отвечать. Ответил только, когда мулла поторопил его.

— Ну… Я… Я там был. Там был я один… — пробурчал он, то и дело поглядывая на отца, отвечавшего ему строгим взглядом.

Я хмыкнул, слушая ложь парня. А все три потерпевших отца разом помрачнели.

Когда мулла спросил меня, есть ли у меня вопросы к Наджибулле, я ответил, что вопросов нет. И такой мой ответ еще больше насторожил и муллу, и отцов, и даже казавшегося безучастным старейшину.

Когда с первым парнем закончили, поочередно вызвали и остальных. По большому счету, с ними все повторилось: их отцы задавали им вопросы, а те рассказывали ровно те же истории, путаясь, правда, в деталях.

Например, хромоногий Джамал рассказал, что я толкнул его, когда он выходил из мельницы, хотя отец его утверждал, что его не было внутри. А Алишер оговорился, что ударили его не по пути домой, а по пути на мельницу. А куда именно пришелся удар, он и вовсе толком не смог сказать.

— Есть ли у вас вопросы к Алишеру, молодой шурави? — спросил мулла, когда отец мальчика закончил задавать ему свои вопросы.

— Нет, — проговорил я.

— Хорошо. Тогда Алишер, можешь присесть с остальными.

— Пусть не спешит, — передал я через Стоуна. — Более того, я бы попросил подняться и остальных потерпевших молодых людей.

Мулла удивился. Принялся озираться то на мальчишек, то на их родителей. Взрослые тихо, но недовольно зароптали. Мальчишки же просто сидели с остекленевшими глазами и выглядели так, будто их здесь, на этом суде, и нет вовсе. Только самый младший Алишер, которому, судя по всему, не было и четырнадцати, покраснел, а глаза его стали мокреть от волнения.

— И зачем же? — спросил мулла наконец.

— Потому что у меня есть вопросы к лекарю Абдул-Хакиму, — передал я.

Услышав мои слова, лекарь аж вздрогнул. Взгляд его нервно забегал.

Помрачневший мулла жестом попросил мальчишек подняться. Те встали.

— Абдул-Хаким, — проговорил я. — Я попрошу тебя показать травмы на телах мальчиков.

Лекарь совсем растерялся, бросая взгляды то на муллу, то на отцов, то на парней.

— Я… Ну…

Затем взгляд его застыл на мулле. Саид-Мулла, темный как туча, только отвернулся.

Отцы тем временем снова принялись кричать. Долговязый опять подскочил с места. Старик с сухими руками что-то неуверенно, но возмущенно замямлил, разводя руками.

— Что такое, Абдул-Хаким? — глянул я на колеблющегося лекаря. — Что-то не так?

Он сглотнул.

— Все… Все хорошо. — А потом встал.

К парням он шел медленно, словно бы к виселице. Начал с Наджибуллы, указав на его лицо.

— Ударили… Тупым тяжелым предметом, — сглотнул он.

Потом еще медленнее подошел к Джамалу. Поколебался немного. Затем попросил его подкатить штанину. Парень медленно и неуверенно подкатил.

И все увидели его совершенно здоровую, смугловатую лодыжку.

— Ой… Не та нога… — как-то глупо промямлил лекарь, а потом сам подкатил другую штанину.

Как я и ожидал, и вторая лодыжка выглядела совершенно здоровой.

— Ты настоящий волшебник, Абдул-Хаким, — хмыкнул я. — Что у тебя за средство такое? Вон, меньше чем за час лечит ушибленную ногу.

Лекарь покраснел и ничего не ответил.

А между тем все трое потерпевших мужчин кричали так, что Стоун, перекрикивая их, чтобы перевести мою речь, даже слегка охрип.

— Тихо! Тихо всем! — не выдержал мулла.

— Но он обвиняет меня во лжи! — слабым голосом блеял старый отец Джамала. — Он говорит, что мой сын не хромает! А он хромает! Хотите, я покажу, как он хромает⁈ Джамал! Ну-ка! Похромай!

— На моем сыне нет живого места! — хватал себя за рубаху на груди долговязый отец Алишера, бешено моргая опухшими глазами, — посмотрите на него! На нем нет живого места! Его избили! Он еле держится на ногах!

Только один Хаджи молчал. Он сидел на своем месте и не сводил с меня своего мрачного, тяжелого взгляда. Он понимал, к чему все идет. Понимал это и я. И последствия, к которым мог привести весь этот фарс, явно не нравились мрачному афганцу.

— Всем молчать! — вдруг неожиданно громко рявкнул мулла.

Долговязый и старик аж вздрогнули, разом уставившись на муллу.

— Я вам повторяю — вы находитесь в доме Всевышнего! Такое поведение — низость и неуважение к Аллаху и святости этого места!