Джавед, молодой, горячий, с воспалёнными, злыми глазами, направил ствол своего старого охотничьего ружья прямо на прапорщика.

Краем глаза Хаджи заметил, что Селихов даже не пошевелился. Он просто стоял, прямой и холодный, как нож, который вонзили в землю. И пристально смотрел на Джаведа.

Хаджи не думал. Он просто шагнул вперёд и заслонил Селихова собой.

Теперь чёрное жерло ружейного ствола смотрело в грудь Хаджи.

— Джавед! — повторил он. — Опусти!

Парень замер. Его палец лежал на спусковом крючке, но выстрела не последовало. Он смотрел на Хаджи расширенными глазами, и в этом взгляде было не только удивление — было в нём и непонимание. Он не мог взять в толк, почему Хаджи, которого только что унизили перед всем кишлаком, встаёт на защиту своего обидчика.

Этого мгновения хватило. Двое мужчин из толпы — старый Фарук и ещё один, по имени Рашид, — схватили Джаведа за руки. Ружьё вырвали, заломали стволом вниз. Джавед рванулся, закричал, но его держали крепко.

— Тихо! — крикнул мулла, и его голос, усиленный гневом, перекрыл шум. — Тихо всем!

Толпа затихла. Джавед перестал вырываться, но глаза его горели от злости. Он смотрел на Хаджи и тяжело дышал, как загнанный зверь.

— Ты! — выкрикнул он. — Ты предатель! Поединок ничего не значит! Он проводился с неверными! Кяфирами! Мы ничего им не должны!

Хаджи спокойно вытер кровь со щеки.

— Честь есть честь, — сказал он. — Мы приняли условия. Мы проиграли. И теперь, по закону гор, обязаны помочь им.

— Помочь⁈ — Джавед сплюнул. — Значит, ради чести, ты готов пустить всех нас под нож? Готов воевать с Карим-Пашой бок о бок с шурави?

Толпа снова загудела. Хаджи чувствовал, как взгляды собравшихся скрещиваются на нём — одни с сочувствием, другие с едва скрываемой злобой. Он знал, что этот вопрос будет задан. Знал, что Джавед не успокоится, пока не выплеснет всё, что кипело у него внутри.

Он не ответил прямо. Вместо этого он шагнул ближе к парню и заглянул ему в глаза.

— Тебе следовало бы поучиться культуре у твоего брата, — сказал он холодно. — Сабир хотя бы умел слушать, прежде чем хвататься за оружие.

Джавед вздрогнул, как от пощёчины.

— Кстати, — продолжил Хаджи, и голос его стал тише, — где он? Где Сабир? Почему он не присматривает за тобой? Почему не оградил тебя от той глупости, что ты сейчас совершил?

Парень не ответил. Он только смотрел на Хаджи волком, и в его воспалённых глазах медленно проступало что-то ещё. Что-то, чего он не хотел показывать. Хаджи узнал это выражение. Так смотрят люди, которые знают правду и боятся, что она выплывет наружу.

— Где твой брат, Джавед? — повторил Хаджи. Теперь он уже знал ответ. Но хотел услышать его из уст парня.

Джавед молчал. Его губы сжались в тонкую линию. Руки, которые всё ещё держали за спиной, сжались в кулаки. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

— Где твой брат? — уже зная ответ, от чистой злости спросил Хаджи.

— Он… ушёл… — ответил Джавед, глядя на Хаджи волком.

— Куда?

Джавед не ответил.

— Куда, Джавед⁈

— Ты знаешь куда, — покачал он головой.

— Глупый мальчишка! — крикнул Хаджи. Но почти сразу взял себя в руки.

Потом он отвернулся. Посмотрел на запад, где солнце уже касалось гор. Сабир ушёл. Ушёл к Карим-Паше.

И тогда Хаджи стало горько. Он подумал о том, сколько ещё молодых, сильных мужчин решит перейти на сторону Карима-Паши, который придёт сюда совсем скоро. О том, на какую горькую судьбу он обрёк сам себя, когда решился подначить птичника на обман.

— Отпустите его, — сказал Хаджи Фаруку и Рашиду.

Те переглянулись, но подчинились. Джавед вырвал руки, потёр запястья. Он всё ещё смотрел на Хаджи с ненавистью, но уже не кричал.

— Можешь ненавидеть меня сколько угодно, — сказал Хаджи, не оборачиваясь. — Но если хочешь жить, завтра будь рядом со мной. Или уходи из кишлака. Третьего пути у тебя нет.

В это время, где-то в кишлаке Дашти-Арча

Мэддокс и Хехад метали ножи в старую деревянную дверь.

Хехад показывал американцу разные приёмы — он брал нож за лезвие, а потом резким, почти неуловимым движением отправлял его в полёт.

Нож входил в доску с глухим стуком. У Мэддокса получалось хуже — нож дважды рикошетил от доски и падал в пыль, едва ли не под ноги майору.

В такие моменты Мэддокс, зло ругаясь, отскакивал в сторону, чтобы острый клинок не порезал ему ноги.

Хехад усмехался, показывал пальцем сначала на американца, потом на нож, потом на свою голову и крутил пальцем у виска. Жест был интернациональным. Мэддокс хмыкал и подбирал нож с земли.

Они сидели во дворе уже битый час. Рана на плече у Мэддокса почти не болела, если не считать тупой, тянущей боли по ночам. Местный лекарь знал своё дело.

Хехад тоже шёл на поправку — пуля, что прошила ему плечо, уже не беспокоила его так сильно. Оба оказались в одинаковом положении — не у дел.

Мэддокс был ранен, и кроме того, прекрасно понимал, что уйти ему никто не даст. А почему Хехад не командовал сейчас повстанцами, Мэддоксу было непонятно. Да он особо-то и не задумывался.

После всего, что с ним случилось, Мэддоксу вообще не очень-то хотелось о чём бы то ни было задумываться.

Он просто ел, потому что кормили, и давал старику-травнику менять повязки, потому что меняли. Ну и метал с Хехадом ножи, потому что нужно было как-то убить время.

Они не понимали языка друг друга. Совсем. Но для метания ножей слова были не нужны. Хехад показывал свою технику — Мэддокс пытался повторить. Потом и он показывал, как умел метать ножи сам. И моджахеда это веселило.

Иногда Хехад одобрительно кивал. Чаще — качал головой и что-то бормотал на своём гортанном, варварском языке. Что-то подсказывало Мэддоксу, что это были ругательства.

— А, иди ты в задницу, говноед, — беззлобно и даже с улыбкой отвечал ему Мэддокс в такие моменты.

Так и общались.

Двор, в котором они сидели, принадлежал какому-то местному крестьянину, который сдал его людям Карим-Паши под постой. Глинобитные стены, пыльный клочок земли, навес от солнца. В углу валялась конская сбруя. Пахло сухим навозом и пылью. Ничего особенного.

Карим-Паши не было в Дашти-Арча уже несколько дней. Хехад как-то объяснил это Мэддоксу, нарисовав пальцем в пыли человечка, который уходит за горы. Мэддокс понял.

Карим-Паша уехал по делам. Без него в кишлаке было тихо — люди занимались своими делами, моджахеды бездельничали, лошади стояли в загонах.

Хехад как раз в очередной раз показывал, как правильно держать нож перед броском — он взял Мэддокса за запястье и поправил угол, — когда со стороны главной дороги послышался стук копыт. Хехад замер. Потом поднялся и прищурился, вглядываясь в облако пыли, поднимавшееся у въезда в кишлак.

Мэддокс тоже обернулся.

Отряд всадников въезжал в Дашти-Арча. Впереди, на сером коне, ехал Карим-Паша. Его Мэддокс узнал сразу — по прямой спине, по тому, как он держался в седле. Рядом с ним, чуть позади, ехал кто-то ещё. Мэддокс пригляделся.

Этот человек был одет как все местные — чапан, чалма, кушак. Но на носу у него сидели тёмные солнцезащитные очки. Дорогие. И слишком западные. Такие не купишь на базаре в Кабуле. Такие привозят с собой люди, у которых есть доступ к благам совсем другого мира.

Хехад тоже его заметил. Он нахмурился и сплюнул. Потом глянул на Мэддокса и провёл пальцем по горлу — жест, который не нуждался в переводе. Мэддокс понял. Этот тип Хехаду не нравился.

Всадники спешились у большого дома, где квартировал Карим-Паша. Незнакомец в очках спрыгнул с коня легко и даже почти грациозно. Он был ниже ростом, чем большинство моджахедов, но двигался с уверенностью человека, который привык, что его слушаются. Карим-Паша что-то сказал ему, тот кивнул. Они вошли в дом.

Хехад проводил их взглядом и снова сплюнул. Потом повернулся к Мэддоксу, развёл руками, будто говоря: «Ну что тут поделаешь». И они вернулись к ножам.