Прошло около часа. Солнце уже начало клониться к горам, когда во двор вошёл один из людей Карим-Паши — молодой парень, которого Мэддокс видел несколько раз, но имени не знал. Он подошёл к американцу и жестом показал: иди за мной. Мэддокс переглянулся с Хехадом. Тот пожал плечами — мол, тебя зовут, не меня.

Мэддокса привели в одну из саклей неподалёку.

Внутри было полутемно и прохладно. На полу лежали старые ковры. У стены сидел тот самый незнакомец. Теперь он был без чалмы и Мэддокс заметил, что он носил светлые волосы. Стрижка была короткая. Очки он снял и держал в руке. Глаза у него были серые, холодные и какие-то оценивающие.

Он посмотрел на Мэддокса и кивнул на ковёр напротив. Садись, мол.

Мэддокс сел. Незнакомец заговорил по-английски. Голос у него был спокойный, даже скучающий.

— Агент ЦРУ, Алан Грейвз, — сказал он. — Приятно познакомиться с вами лично, майор Мэддокс.

С этими словами он показал значок — Мэддокс увидел знакомую эмблему.

И почувствовал, как внутри у него что-то едва заметно дёрнулось. Это был свой. Свой, нормальный белый человек среди всей этой кучи уродливых, смуглых и обветренных лиц, которые Мэддокс привык видеть вокруг за эти больше чем полгода работы в Афганистане.

Мэддокс обрадовался. Искренне. Почти как ребенок, пусть и не показал этого внешне.

Он уже было открыл рот, чтобы спросить про эвакуацию, про то, как Грейвз собирается его вытаскивать, но тот поднял руку.

Грейвз заговорил о том, что Мэддокс провалил операцию. Что семь месяцев работы пошли коту под хвост. Что он потерял людей, потерял Стоуна, потерял всё. Что он уже несколько дней как разжалован в рядовые. Грейвз говорил это спокойно, почти равнодушно, и от этого становилось Мэддоксу вдруг невероятно паршиво.

Мэддокс вспыхнул раньше, чем специальный агент успел закончить свою речь. Он вскочил. Начал орать — что они делали всё, что могли, что их предали, что Махди оказался сволочью, что Стоун сбежал, что русские…

Грейвз слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным. Когда Мэддокс выдохся, Грейвз сказал:

— Сядьте, Мэддокс.

Мэддокс сел, пусть и не сразу.

— Вы ещё можете всё вернуть, — спокойным, вкрадчивым голосом продолжил агент. — Можете восстановить своё офицерское звание. Но для этого нужно выполнить одну задачу.

Грейвз достал из-за кушака конверт и бросил его перед Мэддоксом. Тот взял. Внутри были документы — несколько фотографий, текст на арабском, какие-то схемы. Мэддокс не стал вчитываться.

— В отряде советских солдат, засевшем в кишлаке Дараи-Шифо, — сказал Грейвз, — есть братья-близнецы. Селиховы. Они представляют особый интерес. Завтра утром Карим-Паша выдвинется к кишлаку. Я буду участвовать как наблюдатель. Вы тоже пойдёте. Карим-Паша даст вам небольшой отряд. И вы выполните приказ.

— Приказ? — мрачно и даже устало спросил Мэддокс. — Взять Стоуна?

Грейвз покачал головой.

— Стоуна не нужно брать. Его нужно убить. Всё, игры кончились. В первый раз вы не смогли доставить его живым. Теперь нужно действовать наверняка.

Он указал на конверт. Мэддокс снова открыл его. Теперь он разглядел фотографии. Двое молодых парней. Очень похожи. Братья-близнецы.

Мэддокс нахмурился. Нахмурился, потому что это лицо, которое они носили одно на двоих, показалось ему смутно знакомым.

— Скажите, Мэддокс, — снова начал Грейвз, — вы хотите, чтобы всё стало как раньше?

— Чёрт, да, — проговорил Мэддокс, отрывая взгляд от чёрно-белых фотографий, — вы ещё спрашиваете?

— Очень хорошо, — улыбнулся Грейвз. — Тогда приведи мне одного из них. Любого.

— Аллах явил правду! — громко проговорил мулла. — Шурави не оскверняли Намус. Птичник ослеп от страха и возвёл напраслину. Позор смыт!

Конечно же, слов я не понимал. Переводил Хаджи, стоявший рядом.

Только что мулла вывел в центр круга кафтарбоза Ахмада. Птичник дрожал, как осиновый лист. Ноги его заплетались, и мулле пришлось буквально тащить его за плечо. Толпа расступалась перед ними, и я видел, как люди смотрят на Ахмада — кто с презрением, кто с жалостью. Кто-то из молодых сплюнул ему под ноги. Птичник этого даже не заметил. Его глаза были прикованы к земле, словно он надеялся, что она разверзнется и поглотит его.

Мулла остановился напротив Фокса, которого пригласили в круг. Птичник рухнул на колени, уткнувшись лбом в окаменевшую глину. Его спина вздрагивала.

— Позор смыт! — повторил мулла.

Фокс стоял молча. Его лицо было непроницаемым. Я знал, чего ему стоило это спокойствие — снайпер не любил быть в центре внимания, и уж тем более ему не нравилось быть объектом чужих ритуалов.

Он просто смотрел на склонённого перед ним человека и молчал.

Хаджи взял свой кушак, который уже успел аккуратно сложить. Потом опустился и уложил его к ногам Фокса. Ткань легла в пыль. Насколько я понял, это был ритуальный дар примирения.

Но затем он сделал то, чего не ожидал никто.

Хаджи опустился на колени. Сам. Перед Фоксом. Перед всеми.

Толпа затихла. Я услышал, как кто-то из старейшин тихо ахнул. Даже мулла замер, не успев произнести следующую ритуальную фразу. Хаджи Абдулла, гордый пуштун, бывший солдат, человек, который никогда ни перед кем не склонял головы, стоял на коленях перед советским солдатом.

— Это я, — сказал на русском и тут же повторил на дари. Голос его прозвучал низко, но в мёртвой тишине его услышали все. — Я побудил Ахмада на ложь. Я пришёл к нему и потребовал, чтобы он обвинил твоего человека, Дагдар. Я хотел выгнать вас из кишлака любой ценой. Я думал, что защищаю свой дом. Но я ошибался.

Он замолчал. Склонил голову. Его спина, прямая и гордая, теперь сгорбилась. Я видел, как напряжены его плечи, как пальцы сжаты в кулаки на коленях. Этот человек не привык просить прощения. Он вообще не привык просить. И сейчас каждое слово давалось ему с огромным трудом.

Фокс долго смотрел на него. Потом глянул на меня. Во взгляде его застыл немой вопрос. Я кивнул вниз, на кушак. Тогда Фокс наклонился, поднял с земли дар и протянул обратно Хаджи.

— Вставай, — сказал он коротко.

Хаджи поднял голову. В его глазах стояло непонимание.

— Вставай, — повторил Фокс. — Я не держу зла.

Хаджи медленно поднялся. Принял пату из рук снайпера. Толпа загудела — теперь уже одобрительно. Я видел, как старейшины переглядываются, как мулла вытирает лоб рукавом. Напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать.

Мулла поднял руки, призывая к тишине. Потом старик скрылся в мечети и через минуту вышел с Кораном в руках. Книга была завёрнута в зелёную шёлковую ткань. Он держал её бережно, как величайшую драгоценность. Остановился перед Хаджи.

— Подойди, — сказал он.

Хаджи шагнул вперёд. Положил правую руку на Коран. Его лицо было торжественным, но я заметил, как подрагивали его пальцы.

— Моё слово твёрдо, как скалы Гиндукуша, — произнёс он и глянул на меня. — Мои люди и твои люди, Дагдар, теперь один отряд. Мы встретим врага вместе.

Не ответив, я только кивнул.

Мулла поцеловал Коран и объявил себя Замином — гарантом договоренности.

Я уже было выдохнул. Но старик ещё не закончил.

А потом проговорил что-то на дари. Хаджи нахмурился. Непонимающе покачал головой. Мулла ему ответил. Ответил вежливо, но строго.

Хаджи снова бросил несколько фраз. Указал на мечеть. Указал на нас, стоящих рядом. Потом развёл руками.

Он явно был чем-то раздражён.

— Вот так новости, — хмыкнул Стоун, неведомо когда оказавшийся рядом.

— О чём они спорят? — глянул я на Стоуна.

Стоун вздохнул. Несколько безразлично пожал плечами.

— Хаджи считает, что на защиту кишлака вместе с нами должны встать все мужчины, готовые держать оружие.

— А мулла, видимо, считает по-другому, — суховато проговорил я.

— Совершенно верно, — кивнул Стоун. — Мулла считает, что по договору сражаться с нами бок о бок должны только Хаджи Абдулла. — Стоун многозначительно глянул на меня и приподнял бровь. — А вместе с ним и старый птичник Ахмад.