— Это зависит только от тебя. Ты сам решишь, что ему сказать и как смотреть в глаза.
Он опустил руки. Посмотрел на меня.
— От смерти это меня не спасет, — вздохнул он.
— Возможно.
Я поднялся.
— Но и прикончить себя я тебе не дам, — сказал я. — Моим людям нужен лекарь.
— Значит… Я теперь под замком? — жалобно спросил Абдул-Хаким. — Я невольник?
— Я спас жизнь тебе. Теперь ты спасешь жизнь моим людям, — ответил я и глянул на Громилу. — Это будет справедливо. Разве нет?
Внезапно Абдул-Хаким зашевелился, встал на колени и подлез ко мне, заискивающе ловя мой взгляд.
— Вы сильный человек! Он вас послушает! — залепетал лекарь. — Скажите ему, чтоб он меня не трогал! Скажите, чтоб ушел, когда все кончится! Я не колдун… Но… Но Аллах мне свидетель, я приложу все усилия, чтобы ваш раненый поправился как можно скорее! Клянусь жизнью!
Я едва удержался от того, чтобы скривить губы. Вид умоляющего на коленях Абдул-Хакима показался мне настолько омерзительным, что пришлось поднапрячься, чтобы скрыть от него это неприятное чувство.
Кроме того, у меня появились смутные подозрения, что отравление было игрой Абдул-Хакима. Уловкой, чтобы смягчить нас. Чтобы заставить нервничать и потерять бдительность. Ведь он тоже прекрасно понимал, что он нужен. Понимал, что не может просто отказать нам. Что на это у него не хватит смелости. А вот изобразить из себя несчастного, пытавшегося свести счеты с жизнью человека — это пожалуйста.
Абдул-Хаким знает травы. И он не мог не понимать, какую дозу яда стоит принять, чтобы проявился легкий эффект без серьезного риска для жизни.
— Я… Я слышал разговоры ваших людей! — снова торопливо заговорил Абдул-Хаким, когда решил, что мое молчание затянулось. — Вы пьете оман. Вы… Вы, наверное, не спали много ночей, да?
— Это тут при чем? — я нахмурился.
— Оман привязывает к себе крепко, — покачал головой Абдул-Хаким. — Отвыкать от него тяжело. Наверное, сейчас вы уже пьете его только потому, что без него плохо, так?
— Это не твое дело, Абдул-Хаким, — холодно ответил я.
— Я могу помочь! Я знаю отвар! Если его пить, отвыкнуть будет намного проще!
Я ничего не ответил. Вздохнул. Потом опустился и поднял флакончик. Он был закупорен пробкой.
Лекарь, наблюдая за мной, побледнел еще сильнее. Да так, что смугловатые губы его, на фоне остальной кожи лица, показались мне темными, как отработанное масло.
Я вынул пробку. И медленно вылил содержимое флакона на землю.
Абдул-Хаким наблюдал за этим, буквально остолбенев от такой неожиданности.
— Пока мы здесь, тебе ничего не угрожает, — сказал я и бросил флакон на пол. — А дальше… Дальше посмотрим.
С этими словами я обернулся и пошел вон из его дома. Садыков было хотел двинуться за мной, но я приказал ему остаться здесь. С лекарем.
Абдул-Хакиму же бросил напоследок:
— И не делай больше никаких глупостей. Не порти свою жизнь еще сильнее.
Переночевали мы спокойно. Местные, кажется, сторонились странных шурави, пришедших к их лекарю.
Иногда местные проходили мимо дома лекаря. Шли, не глядя на нас, разбивших лагерь во дворе. Делали вид, что просто прогуливаются по своим делам. Сложно было сказать — наблюдают они, или же стараются нас не замечать.
В любом случае, я сказал парням не расслабляться.
Да только если что-нибудь завертится, если придется защищаться, дело станет туго. Ведь патронов у нас уже почти не было.
И тем не менее, на следующее утро мы с Сашей вышли со двора лекаря, когда солнце уже поднялось над горами, но воздух ещё не прогрелся. Я сказал Фоксу, что иду проверить окрестности. Сашу беру с собой — лекарь велел ему больше двигаться и ходить. Сказал, что чем быстрее он вернется к нормальной жизни, тем быстрей поправится окончательно.
Фокс кивнул, ничего не спросил. Он видел, что между нами с Сашей что-то происходит, но не лез.
Саша шагал чуть позади и молчал. За всю дорогу от лекарского дома до окраины кишлака он не проронил ни слова. Я тоже не начинал разговора. Не хотел давить. Если ему есть что сказать, он скажет сам. Если нет — мои вопросы только разозлят его.
Мы прошли мимо дувалов, за которыми прятались огороды. Мимо покосившейся мечети с невысоким минаретом. Там я заметил суховатого, согбенного старичка — видать, местного муллу, что-то активно обсуждавшего с другим мужчиной, немногим моложе самого муллы.
Если это местное «самоуправление», его члены не слишком-то решительны. Раз до сих пор не пришли к нам с вопросами. Боялись, видимо.
Тогда я подумал, что надо бы навестить их самому. Сообщить, что мы не представляем угрозы. Да только проблема была в том, что, чтобы мы поняли друг друга, понадобится переводчик. А таковых у меня только два — Надир со Стоуном. И оба сидят в путах. М-да… Придется тащить кого-то из них к местным, когда вернусь. Задачка…
Я даже поздоровался с обоими старцами: вскинул руку в приветственном жесте.
Старцы, ожидаемо, не ответили, таращась на нас с Сашей мутноватыми глазами.
— И чего ты с ними здороваешься? — как-то зло бросил Саша и зыркнул на муллу. — Не ответят же.
— Вежливость никому еще не вредила.
— Вежливость… — Саша сплюнул. — Вот ты перед ними расшаркиваешься, а они, видать, уже думают, как нас со свету сжить…
— Не плюй перед мечетью, — холодновато сказал я, не оборачиваясь к брату. — Ты советский солдат, а не дикарь.
Саша зло хмыкнул, забубнил что-то себе под нос, но больше ничего мне не сказал.
Мы прошли мимо чайханы, где старики, как ни в чем не бывало, курили самокрутки под дощатым навесом. Увидев нас, они затихли и проводили нас долгими взглядами.
Женщина, набиравшая воду у колодца, поспешно скрылась за дувалом. Мальчишка-подросток, гнавший осла, замер и стоял, пока мы не прошли мимо.
Кишлак по-прежнему жил своей жизнью. Где бы мы ни появлялись, он будто бы замирал, прятался от нас. И тогда лишь тишина становилась нашим спутником.
— Как себя чувствуешь? — спросил я, не оборачиваясь.
— Нормально.
— Ничего не болит?
— Ничего.
— Дышится как?
— Нормально.
Я не стал продолжать. Его «нормально» звучало как «отстань». Я слишком хорошо знал эту интонацию. Так говорил я сам, когда был подростком и злился на отца за то, что он лез в мои дела. Только здесь другое.
Что-то подсказывало мне, что это не было Сашиной подростковой дурью, которая все еще не выветрилась у него из головы. Обида брата была глубже, серьезней, чем просто подростковая дурь.
Однако я был к этому готов. Главное — он жив. Все остальное приложится.
Саша считал, что я решаю за него. Считал, что таким образом показываю ему и окружающим свою важность. Свою «особость».
Он был не прав. Единственное, чего я хотел бы — это защитить брата. Защитить в те моменты, когда сам он не может этого сделать. Не может, не потому что слаб или обладает недостаточной волей. А лишь потому, что у него не хватает опыта.
Будь на месте Саши я сам, но без боевого и жизненного опыта всех тех лет, я поступил бы ровно точно так же. Так же защищал этого глупого, порывистого пацана, кем был в двадцать лет. Но, признаюсь, со мной было бы туже. Тогда я был вредный и задиристый, как сотня чертей.
Мы вышли к окраине. Впереди, метрах в ста, стояла старая мельница. Заброшенная, с провалившейся крышей и треснувшими стенами. Рядом — остатки водяного колеса, давно неподвижного от того, что канал, который его питал, совсем пересох. Я уже собирался обойти её и двинуться дальше, когда заметил у развалин какое-то движение.
Это были три фигуры. Мальчишки. Лет шестнадцати-семнадцати. Они крутились у входа в мельницу. Оглядывались. Один что-то держал в руках — не то свёрток, не то инструмент. Я обернулся, приказал ему вести себя тихо, и Саша замер за моей спиной.
— Давай в укрытие.
— Чего? Зачем? — удивился он.
— Тихо. Давай.
Мы сбежали с тропы и спрятались в ближайших кустах. Я указал в сторону мельницы.
