— Сидеть тут — тоже не мёд, — прохрипел он наконец. — Но там, в горах, нам хана. А здесь хоть стены есть. Плюс — мы на высоте, которую можно оборонять. Внизу зеленка, где можно устроить засады.

Стоун от слов Громилы только снисходительно вздохнул. Закатил глаза. Саша нахмурился.

— Я считаю, — продолжал Громила, — нужно встретить их как надо. Будем бежать — точно все помрём. А тут есть шанс отбиться.

Фокс кивнул.

— Был бы шанс уйти, если бы вся группа крепко стояла на ногах, — сказал он спокойно. — Потом глянул сначала на Горохова, потом на Громилу. Спокойно добавил: — А мы своих не бросаем.

— Значит, остаёмся, — подытожил Горохов.

— Значит, остаёмся, — повторил за ним Фокс.

Астафьев вспыхнул почти сразу.

— Это безумие! — он повысил голос. — Вы предлагаете сидеть и ждать, пока нас перебьют⁈ Вы понимаете, что местные нас сдадут⁈ Они уже нас сдали! Этот лекарь, — он ткнул пальцем в Абдул-Хакима, и тот вжался в стену, — он работает на Карим-Пашу! Он продаёт ему травы! Он нас продаст! И этот, — палец переместился на Надира, — он вообще неизвестно чей!

— Заткнись, — негромко сказал Горохов.

— Что⁈

— Заткнись, говорю. Ты уже один раз повёл людей. Двоих потерял. Теперь просто сиди и слушай, когда взрослые разговаривают.

— Ты… Ты чего себе позволяешь?.. — захлебнулся Астафьев собственным вздохом.

Лейтенант побелел. Открыл рот, закрыл.

Я видел, как у него трясутся руки. Он оглянулся на сапёров, ища поддержки, но Ковалёв отвёл глаза, а Седых покачал головой. Лейтенант остался один. Он резко развернулся и вышел из дома, хлопнув дверью.

Наступила тишина. Стоун хмыкнул и откинулся к стене. Саша опустил голову. Громила снова закашлялся и снова принялся устраиваться на топчане, чтобы лечь боком. Горохов угрюмо смотрел в пол.

Я молчал. Слушал. Анализировал. Каждый аргумент. Каждую эмоцию. Те, кто хотел уйти, боялись предательства и окружения. Те, кто хотел остаться, боялись погони и потери раненых. И те и другие были правы по-своему. Но сейчас важнее всего было не кто прав, а насколько мы боеспособны.

Я уже давно понимал, что уходить — значит почти наверняка погибнуть, когда нас настигнут конники. Но если остаться, если организовать оборону, определённый шанс выстоять был.

Да и патроны с оружием у нас теперь есть. Главная проблема — недостаток людей. Но да где ж их возьмёшь-то? Разве что афганцы вокруг.

— Афганцы… — задумавшись, проговорил я вслух.

— Чего? — удивился Горохов. — Чего ты там говоришь, прапор?

Бойцы, кто явно расслышал слово, что я произнёс, вдруг загалдели.

Однако я сразу поднял руку, и все замолчали.

— Мы и без того знали, что Карим-Паша рано или поздно придёт, — сказал я. — Но на наше счастье, он сам предупредил нас, когда именно. Это лишило его эффекта неожиданности.

Я обернулся к лекарю.

— Как мулла и старейшины относятся к Карим-Паше?

Абдул-Хаким вздрогнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Боятся, — ответил он. — Они его боятся. Стараются не ссориться. Платят дань, когда требуют.

— Платят дань — значит, не любят, — сказал я. — Это хорошо.

Я повернулся к Надиру. Тот молча кивнул, подтверждая слова лекаря.

— Тогда собирайся, — сказал я Абдул-Хакиму.

— Куда? — не понял он.

— Ты говорил, что не уведомил старейшин о письме. Так?

— Так, — пробормотал лекарь.

— Вот и пойдём. Уведомим. И посмотрим, что они нам ответят.

— О, Аллах! — возвёл очи горе кафтарбоз Ахмад, — да ты никак решился разума, раз такое предлагаешь!

Над голубятней летала небольшая стайка голубей. Большинство же облепили башенку-голубятню, возвышавшуюся на крыше дома старого птичника. Когда один из голубей сорвался с насеста, громко захлопав крыльями, Хаджи Абдулла поднял глаза к небу.

Абдулла пришёл к кафтарбозу после полудня. Птичник же, привычным делом, был рад гостю и, встретив его, пригласил в дом, чтобы угостить чаем. Однако Хаджи Абдулла почти сразу вежливо отказался. И заявил, что им нужно поговорить. Поговорить о чём-то очень важном.

Когда они вошли в хозяйственный сад и Хаджи наконец изложил нетерпеливому птичнику свои планы, тот пришёл в ужас.

— Ты никак и сам стыдишься перед всевышним! — понизил голос кафтарбоз, — стыдишься того, что предлагаешь мне сделать!

— Время стыдиться прошло, Ахмад, — Хаджи Абдулла опустил взгляд на кафтарбоза, — теперь нужно действовать, пока не поздно.

— Но не так же! Не так! Это… — Он снова понизил голос, обернулся и бросил взгляд на свой дом. Бросил так, будто боялся, что там, за окнами, может спрятаться кто-то из его семьи — может, жена, может, одна из дочерей. Спрятаться и всё услышать. — Это же шарм… Позор на весь мой род, Хаджи…

— Как ты можешь говорить о позоре, — спокойно ответил Хаджи Абдулла, — когда над нашим домом висит беда? А если мы не выгоним шурави, эта беда станет настоящей. Осязаемой. Она превратится в автоматы и пули, свистящие над головами у наших детей. У твоих детей.

— Всё, что ты говоришь, действительно ужасно, — проговорил кафтарбоз, ссутулившись и втягивая голову в плечи. — Я тоже хочу прогнать шурави из нашего дома, чтобы уберечься от Карима-Паши… Но не такой ценой…

— Цена более чем приемлемая, — покачал головой Хаджи. — Вместо беды в нашем, а значит, и в твоём доме, два часа позора и жизнь одного-единственного шурави. Этого Селихова.

— Но почему моя семья? — Кафтарбоз, жалобно уставившись в лицо Хаджи, отчаянно схватил себя за рубаху на груди так, будто его вот-вот разденут до нитки. — Почему мой род? Мои… Дочери?

Хаджи ответил ему не сразу. Несколько мгновений он стоял над ним, холодный и даже отстранённый, словно ледяная глыба.

— Прости, Ахмад, — проговорил он бесстрастно. — Видит Аллах, мне жаль, что приходится просить тебя об этом. Я знаю, решиться на такой шаг тяжело.

— Решиться на такой шаг — это позор на весь мой род! — повысил вдруг голос кафтарбоз, но почти сразу оглянулся к дому.

— Я знаю, что решиться тяжело, — терпеливо повторил Хаджи. — Но знаю я и ещё кое-что. Знаю, насколько сложно тебе выплачивать мне свой долг. Разве ты забыл, кто одолжил тебе денег, чтобы ты мог заплатить калым отцу твоей жены?

Кафтарбоз Ахмад просто побледнел, когда услышал эти слова. Не зная, что ему сказать, он лишь сглотнул, стараясь избавиться от тяжёлого кома, подступившего к горлу.

— Разве ты забыл, — продолжил Хаджи, и голос его похолодел, — что твой дом, вот этот самый, над которым ты построил свою чудесную голубятню, состоит у меня в закладе?

— Я… Я исправно выплачиваю тебе долг, Хаджи, — едва ли не пропищал Ахмад. В душе у него кипела гремучая смесь из чувств возмущения, страха и отчаяния. — Я…

— Но все эти годы я принимал у тебя любые платежи, — покачал головой Хаджи. — Даже если они были меньше оговоренной суммы. Вспомни, ты обещал отдать мне половину долга через год. Но половину ты смог выплатить только через десять лет. Не так ли?

— Но…

— И видит Аллах, это стало возможным только по моей милости. Я видел, что твоя семья растёт. Видел, сколько ртов тебе приходится кормить.

— Хаджи Абдулла…

— Если ты согласишься, — быстро сказал Хаджи, — я готов простить долг полностью. И вернуть заклад тебе.

Кафтарбоз округлил глаза от изумления.

— Честь рода дороже любых денег и… — наконец решился пробормотать он.

— У тебя много дочерей, — снова перебил его Хаджи. — Если долга не будет, ты станешь богатым человеком, когда начнёшь выдавать своих дочерей замуж. Сколько там твоей Алие?

— Ч-четырнадцать лет…

— Два года. Два года, Ахмад. И те деньги, что ты отдал бы мне в уплату, ты можешь пустить в дело.

Кафтарбоз явно засомневался. Принялся кряхтеть, топчась на месте.

— Два часа, — поторопил его Хаджи, — два часа позора, который я почти сразу смою кровью этого шурави. И долга больше не будет…

— Но… Но ложь… Лжесвидетельство — это харам, — цеплялся Ахмад за свой последний довод. — Мы будем гореть в аду, если…