Потом Хаджи что-то ответил афганцу. И тот остолбенел. Но на этом Хаджи не остановился. Он обернулся, явно ища взглядом муллу, и что-то громко прокричал.

Я понимал — он сообщает всем мои условия.

Как только слова Хаджи прозвучали, толпа тут же взревела. Некоторое время мулле и старейшинам пришлось потратить на то, чтобы успокоить людей. Когда все закончилось, Хаджи все еще смотрел на муллу, словно бы ожидая от него какого-то сигнала.

Мулла, все еще остававшийся за спинами толпы, у ступеней своей мечети, так и не перекинулся с Хаджи ни одним словом. Он только молчаливо опустил взгляд, словно бы не желая больше смотреть на Хаджи.

Хаджи Абдулла медленно, очень медленно обернулся. Глянул на меня. Сглотнул.

— Священный судебный ритуал кошти, — начал он, — требует, чтобы мы приняли твои условия, шурави. Если на то будет воля Аллаха, в случае твоей победы, мы… мы сделаем… — Он осекся. Выдохнул. — Сделаем то, чего ты хочешь.

— Очень хорошо, — холодно ответил я.

— Уважаемый Ахмад, — тут же поторопился продолжить и приосанился Хаджи, — слишком слаб и разбит позором, чтобы выйти на поединок сам. Потому я буду его джиргамаром. Защитником, перед лицом Аллаха.

Мы с Фоксом, Стоуном и лекарем Абдул-Хакимом молчали. Потом Стоун проговорил с мрачной иронией:

— Что и требовалось доказать.

— Скажи мне, шурави, — снова подал голос Хаджи, — кто выйдет против меня? Твой человек станет защищать себя сам, — Хаджи снова шагнул вперед, — или же тоже выберет себе джиргамара?

— Я буду драться сам! — отрезал Фокс, — и никто из вас меня не переубедит!

Арену для грядущего поединка устроили прямо во дворе мечети.

Небольшую площадку, вымощенную глиной и служившую обычно элементом местного благоустройства, теперь готовили к ритуальному поединку. Мужчины тщательно вымели ее. Убрали камни и мусор, который мог помешать дерущимся.

Детей, что крутились у мечети, прогнали. Женщины, ходившие неподалеку по своим делам, тоже исчезли. Насколько я понял, никто, кроме мужчин, не мог смотреть, как проходит священный суд доблести.

Большинство мужчин расселись вокруг площадки полукружком. Я видел их злые, напряженные лица и знал, что почти у каждого при себе есть камень, дубинка или кинжал. А некоторые и вовсе пришли сюда с огнестрельным оружием. Последние клали стволы винтовок и ружей на плечи, упирали приклады в землю, четко давая понять, что при малейшем нарушении правил они готовы пустить в ход свое оружие.

Мулла и остальные старейшины заняли почетное место в середине группы. Им даже принесли и расстелили прямо на земле большой цветастый ковер.

Именно они должны были стать судьями предстоящего поединка и гарантами того, что условия победившей стороны будут исполнены.

Но мы тоже были не одни.

Когда закончились наши с Хаджи переговоры, я послал лекаря к своему дому, чтобы он рассказал, что же тут творится. Уже скоро к нам присоединились саперы и Надир. Даже Горохов пришел к мечети. Он пришел заметно прихрамывая и морщась от боли. Но костылей с собой не взял.

Мы стояли чуть в стороне от остальных. Я видел, как нервничают бойцы. Но, кажется, сильней всех на взводе был именно Фокс.

— Я б тебе не советовал, парень, — лениво бросил Стоун и потер о грудь рубахи маленькое сморщенное яблочко, которое добыл неизвестно где. — Этот Хаджи превратит тебя в котлету.

— Тебя забыл спросить, сраный янки, — бросил ему Фокс.

— Ну… Хочешь сдохнуть — дело твое, — пожал плечами Стоун. — Но тебе не мешало бы припомнить, что наши задницы тоже зависят от этого дикарского обряда.

Горохов холодно зыркнул на Хаджи.

Хаджи Абдулла сидел на корточках возле муллы и чем-то с ним разговаривал. Он снял свой чапан и чалму. Остался в одних шароварах и рубахе. В руках он все еще держал свой кинжал, который пока что оставался в ножнах.

— Не такой он и бугай, — проговорил Горохов, все еще сверля Хаджи оценивающим взглядом. — Да и старый к тому же. Думаю, я бы…

— Об этом не может быть и речи, — прервал я обоих.

Фокс, Горохов и Стоун почти синхронно глянули на меня.

— Ты ранен, — кивнул я Горохову. Потом глянул на Фокса. — А ты отличный стрелок, Фокс. Но в рукопашную тебе лучше не ходить.

Я глянул на Хаджи. Добавил:

— Особенно с ним.

— Он обычный старик, — нахохлился вдруг Горохов, опираясь на здоровую ногу и оберегая раненую. — Сколько ему? Лет сорок? Сорок пять? Да у него дыхалка сдохнет раньше, чем я…

— Нет, — возразил я.

— Саша, — глянул на меня Фокс. — Он всем про меня набрехал. Выставил каким-то… Каким-то…

— И ты готов сгинуть за то, о чем и не вспомнишь через год? — кивнул я ему строго. — Мы выберемся отсюда. А всё это останется здесь.

— Нет, Саша. Я… Из-за меня вы все теперь в опасности, — опустил Фокс глаза. — Я не могу…

— Можешь, — покачал я головой. — Ты нужен группе. Если б не ты, многих из нас уже не было бы в живых.

— Ты снова решил отдуваться за всех, да, прапор? — помрачнел Горохов.

Я ему не ответил. Вместо этого сказал:

— Ваша главная задача — оставаться начеку. Посмотрите на них. Они все жаждут крови. И неизвестно, как поведут себя, если я выиграю.

Я глянул на Фокса.

— Фокс. Если что-то пойдет не так, ты возьмешь командование группой. Понял меня?

— Ты никак помирать собрался? — помрачнел Фокс.

Я обернулся. Глянул на Хаджи. Тот медленно встал и снял с клинка ножны. Передал их подоспевшему афганцу.

— Я не умру, — обернулся я. — Но неизвестно, что они сделают, если я выиграю.

Горохов и Фокс переглянулись.

— Я бы на вашем месте, — Стоун догрыз яблочко, а потом, недолго думая, съел и огрызок, — я б на вашем месте послушал Селихова. Уж я знаю, о чем говорю. — Стоун хмыкнул. — Товарищ прапорщик меня как-то раз уже поколотил. И он уж точно справится лучше, чем вы двое.

— И даже лучше, чем я?

Мы все разом обернулись. Перед нами стоял Саша.

— Oh, God… — вздохнул Стоун. — Ты-то куда, мальчик?

Я не ответил Саше сразу. Вместо этого обернулся к остальным и сказал:

— Пререкания отставить. Вы должны организовать оборону группы, если что-то пойдет не так. Ясно?

Горохов и Фокс молчали, пряча от меня взгляды.

— Ясно, спрашиваю?

— Так точно.

— Так точно, товарищ прапорщик.

— Ну и отлично, — я кивнул. Потом обернулся и пошел к Саше. Бросил ему: — Отойдем?

Вместе мы отделились от основной группы. Я тихо сказал ему:

— Ну и зачем тебе это?

— Я хорошо дерусь, — ответил он неуверенно. Потом все же попытался придать голосу нахрапистости. — У меня еще в учебе отличная оценка по рукопашному бою была. Да и реальный опыт имеется.

— Оценка тебя не спасет.

— Из-за меня все это началось, — он приложил руку к груди. — Если б я тогда не ударил того парня…

— Если бы ты не ударил того парня, — перебил его я, — мы бы все равно пришли к тому, к чему пришли.

Саша нахмурился, глядя мне в лицо. Не выдержав, отвел глаза.

— Эти люди считают, — продолжил я, — что мы своим появлением накликали на них беду. И они правы. Но обратной дороги ни у нас, ни у них теперь нет. Единственный шанс уцелеть — дать отпор. Я это понимаю, ты это понимаешь. А они — пока нет.

Я поймал взгляд и посмотрел на Хаджи Абдуллу. И добавил:

— Но я это исправлю.

— А если у тебя не выйдет, — покачал головой Саша. Тоже глянул на Хаджи. — Посмотри на него. Он кажется матерым.

— Матерый, да. Но выбора нет. Саша, — я положил Саше руку на плечо. — Вы нужны мне здесь. Вы должны защищать остальных с оружием в руках. — Я кивнул на саперов и Астафьева. Они вооружились автоматами из схрона, но выглядели не очень уверенно, даже держа на груди оружие.

— Если что-то пойдет не по плану, — продолжил я, — если афганцы решат наплевать на собственные заветы, нам придется защищаться. Вам придется защищаться. Потому что я защитить всех, защитить их, — я указал на саперов, — не успею. Понял?