Когда Стоун закончил переводить, повисла тишина.

Мулла замер. Его лицо, и без того бледное, стало белее мела. Рахим и Абдул-Латиф уставились на меня так, будто я предложил им войти в клетку к тигру. Старейшина Гуль Мохаммад перестал перебирать чётки. Даже лекарь, который до этого сидел, сжавшись в комок, поднял голову и посмотрел на меня.

— В этом нет нужды, — проговорил мулла. Голос у него едва ли не дрогнул. — Хаджи Абдулле нездоровится. Я сам передам ему всё, что нужно. Вы можете не беспокоиться.

— Это вопрос не только платы, — возразил я. — Это вопрос уважения. Хаджи Абдулла — уважаемый человек. Мой брат поступил неправильно. Я хочу, чтобы Хаджи услышал это лично. От меня.

Мулла открыл рот и тут же закрыл. Я наблюдал за ним, видел, как он просчитывает варианты, морща лоб. Если он откажет, он будет выглядеть подозрительно. Если согласится — я окажусь в доме Хаджи и смогу понять, что тот задумал. Мулла это понимал. И, по всей видимости, очень не хотел этой встречи.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я дам вам человека, который проводит вас к дому Хаджи Абдуллы.

— Спасибо, — кивнул я. — Я ценю вашу мудрость.

Мулла ничего не ответил. Только вздохнул и опустил глаза. Заседание было окончено.

Однако я понимал — главная «свистопляска» ещё только впереди.

Лекарь шагал по пыльным улицам, и каждая тень, падавшая на дорогу, казалась ему зловещей.

Солнце стояло в зените и пекло так, что даже собаки попрятались под дувалы, не желая высовывать носы. Лишь голуби, сидевшие на крышах, лениво ворковали, похлопывая крыльями.

Фокс шагал позади — в нескольких шагах, ровно на таком расстоянии, чтобы лекарь чувствовал его присутствие, но не мог разобрать выражения лица. Автомат снайпер держал на плече. Взгляд у него был цепкий и настороженный. Лекарь прекрасно чувствовал этот взгляд, а потому, то и дело оборачивался, но тут же отворачивался, бормоча что-то себе под нос.

— Что ты там бормочешь? — спросил Фокс.

— Говорю, зря ты со мной идёшь, — отозвался лекарь. — Прапорщик Селихов зря тебя отправил. Я просто иду к больному. Я лекарь. Это моя работа. Разве нужно ходить за мной, как за преступником?

— Ты не преступник, — коротко ответил Фокс. — После всего, что случилось, это вопрос безопасности.

Лекарь вздохнул, но спорить не стал.

Он знал, что Селихов ему не доверяет. И имеет на это полное право.

Абдул-Хаким лгал. Знал больше, чем говорил. И понимал, что другого выхода остаться в живых у него нет.

Сейчас Абдул-Хаким шёл к голубятнику не ради его больных лёгких. Эту сказочку он придумал на ходу, чтобы отбрехаться от Селихова, когда тот спросит, куда же собрался лекарь.

Селихов, конечно же, спросил. И Абдул-Хаким, конечно же, солгал. И прекрасно понял, что прапорщик не поверил ни единому его слову.

Для того-то Фокс был и нужен. Для того-то снайпер и шёл за лекарем, словно его собственная тень.

В действительности Абдул-Хаким шёл за письмом. И если письмо пришло, а он не ответит — последствия будут страшными.

Абдул-Хаким всей душой надеялся, что письма нет. Надеялся, что Аллах отведёт от него беду.

Дом кафтарбоза стоял на окраине, у самого края кишлака. Это был крепкий глинобитный дом с высоким дувалом, за которым прятался небольшой сад. Над крышей возвышалась голубятня — башенка, сплетённая из ивовых прутьев и обмазанная глиной. Голуби летали над ней беспокойной стайкой, ворковали, сидели на её краю, вычищая пёрышки.

Здесь пахло птицей, сухим зерном и пылью.

Абдул-Хаким приходил сюда строго два раза в неделю. Иногда письма приходили, иногда нет. Но явиться в голубятню, чтобы проверить, лекарь был обязан.

Чаще всего в письмах содержалось требование привести или передать одному из ближайших постов Карима-Паши нужное лекарство или травы. Иногда просили просто табак или дурман. А бывало, что лекарь получал сообщение о том, что необходимо вылечить раненого или больного.

И только когда дело было совсем неотложным, как недавняя рана Хехада, за лекарем мог приехать гонец.

С момента, как в его доме появились шурави, Абдул-Хаким молил в своих мыслях Аллаха, чтобы гонец от Карима-Паши случайно не приехал за ним. А ещё — чтобы никакого письма не было.

Лекарь остановился у калитки и обернулся.

— Ты… Ты можешь подождать здесь? — сказал он неуверенно.

Фокс нахмурился.

— Это ещё почему?

— Ну… Просто там могут быть женщины без хиджаба, — промямлил Абдул-Хаким. — У птичника много дочерей, жена. Если ты войдёшь и увидишь их, будет большой скандал.

Фокс помолчал. Со двора действительно доносились женские голоса — кто-то пел, кто-то окликал детей.

— А тебе, значит, войти можно? — спросил он с усмешкой. — Ты ж тоже мужик.

Фокс приподнял бровь. Со смешливым подозрением окинул Абдул-Хакима взглядом с ног до головы.

— Слышь, — хмыкнул он. — А ты часом не евнух?

— Чего? — округлил глаза Абдул-Хаким.

— Ну, понимаешь, евнух — это когда…

— Я знаю, что такое евнух на вашем языке, — поморщился лекарь. — И нет. Я не евнух.

— Слава те господи, — хохотнул Фокс.

— Я местный, — раздражённо принялся объяснять лекарь. — Я знаю эту семью много лет. Я лечу хозяина. Я лечил его жену, когда она тяжело заболела. И мне приходилось её касаться. Для меня здесь открыты двери. А для тебя — нет. Это традиция.

Фокс вздохнул. Посмотрел на солнце, на дом, на голубятню. Потом сплюнул.

— Ладно. Только недолго. И скажи, чтоб воды вынесли.

— Я попрошу, — пообещал лекарь.

Фокс отошёл к старому ореху, росшему у обочины, и уселся в тени, привалившись спиной к стволу. Лекарь толкнул калитку и вошёл.

Во дворе было прохладно. Арык, проложенный вдоль дувала, журчал, и от воды поднималась свежесть. Кафтарбоз, пожилой афганец с седой бородой и глубокими морщинами у глаз, сидел на деревянной скамье под старым тутовником. Увидев лекаря, он поднял руку в приветствии.

— Абдул-Хаким, — прохрипел он прокуренным голосом. — Я уже не ждал тебя сегодня. Думал, раз тут шурави, ты не придёшь.

— Говори тише, Ахмад, — сказал лекарь, бросив взгляд назад, на прикрытую калитку. — Я не один!

Кафтарбоз нахмурился. Лекарь приблизился, подался к мужчине и прошептал:

— Там, у входа, шурави, — тихо сказал лекарь. — Не выходи.

— Я слышал, — кафтарбоз тоже зыркнул на выход со двора. — Говорят, они напали на сыновей Хаджи Абдуллы и Рахима с Абдул-Латифом.

— Хаджи зря всё это затеял, — тихо проговорил лекарь и обернулся. — Ему не нужно было…

— В наш дом пришли чужаки, — покачал головой кафтарбоз, — пришли и распоряжаются тут, как хотят. Вот что бы ты сделал, если бы они ворвались к тебе в дом и…

Он вдруг осёкся. Мрачно хмыкнул.

— Ну да… Точно…

Лекарю вдруг стало стыдно. Он почувствовал, как лицо его горит и начинает краснеть.

— А вот я бы, на твоём месте, — продолжил птичник, — защищал бы мой дом до последнего вздоха. И если Хаджи Абдулла попросит у меня помощи…

— Тише… Прошу тебя, тише… — присел Абдул-Хаким и обернулся.

— Они не говорят на дари, — покачал головой кафтарбоз.

— Лучше не рисковать.

Ахмад посмотрел на лекаря долгим взглядом.

— Тебе пришло письмо, — сказал он наконец. Голос его прозвучал мрачно.

Лекарь замер. Значит, Аллах всё же не услышал его молитв.

— Где? — спросил он одними губами.

— На крыше. Я не снимал капсулу. Ждал тебя.

Лекарь встал. Обернулся на калитку.

— Я не могу подняться, — сказал лекарь. — Если шурави увидит меня на крыше, он догадается. Иди ты. Принеси голубя.

Кафтарбоз вздохнул, но кивнул. Поднялся с трудом и, придерживаясь за стену, зашёл в дом. Лекарь остался во дворе. Он стоял, глядя на голубятню, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Он знал, от кого письмо. Понимал, что может в нём быть. И знал, что выбора у него нет.

Кафтарбоз вернулся через несколько минут. В руке у него была маленькая автоматная гильза, запечатанная воском и перевязанная лиловой ниткой — знак, что письмо предназначается именно Абдул-Хакиму.