Лекарь Абдул-Хаким сидел в стороне, на каменной лавке, в тени стены мечети. Один. Руки у него были сложены на коленях. Он не шевелился, уставившись в одну точку — в пыль под ногами.

Я подошёл к нему. Он вздрогнул, когда заметил, что я приблизился. Поднял глаза. В них была тревога.

— Жарко, — сказал я, садясь рядом.

Он ничего не ответил. Только чуть-чуть отодвинулся.

— Ты дал парням табаку. Спасибо.

— Да ладно тебе, товарищ прапорщик, — пробормотал он несколько растерянно. — Было б за что благодарить.

— А сам не куришь? — глянул я на него, — ни разу не видел, чтоб ты дымил.

— Торгую иногда, — пожал он плечами. — Но сам, нет, товарищ прапорщик.

— Ты тут хорошо устроился, — проговорил я, глядя на небо и щурясь от солнца. — Всем нужен. Со всеми торгуешь. Всё знаешь. Нужный человек.

— Я тут был чужак, — пожал он плечами, кажется, немного расслабившись, решив, что я подошёл просто поболтать ни о чём, — надо было крутиться, чтобы жить. Вот потому и знаю.

— Так, может быть, ты знаешь ещё и о том, откуда оружие на мельнице? — глянул я на него пристально.

Он вздрогнул. Открыл рот, потом закрыл. Я видел, как забегали его глаза.

— Я… я не знаю.

— Знаешь. Ты слишком нервничал, когда увидел ящик. Ты знал, что он там.

— Я не…

— Послушай меня, — я говорил тихо, но в голосе у меня был холод. — Я не мулла. Я не старейшина. Я не буду тебя судить. Но я хочу знать правду. Потому что это оружие — советское. Потому что мальчишки знали о нём. И потому что Хаджи Абдулла только что ушёл отсюда с таким лицом, будто собирается кого-то убить. Ты понимаешь, что может случиться?

Он молчал. Я наклонился ближе.

— Ты уже однажды промолчал, Абдул-Хаким. И это стоило жизни твоему племени. Хочешь, чтобы молчание снова привело к беде?

Он закрыл глаза. Плечи его опустились. Он сдался.

— Я… Я знаю только слухи… — промямлил он, — я человек далёкий от войны. Я…

— Какие? — спросил я, совершенно не веря в то, что лекарь знал о тайнике исключительно по слухам.

— Это оружие… — прошептал он. — Его оставили здесь несколько месяцев назад. Отряд Карим-Паши проходил мимо кишлака. Они остановились на ночь. А утром ушли, спрятав что-то на мельнице. Я не знаю зачем. Может, на случай, если придётся вернуться. Может, для кого-то другого. Мне не говорили.

— И, конечно, все об этом знали, — покивал я.

— Да… Мулла. Старейшины. И… — он запнулся. — И Хаджи Абдулла. Он единственный, кто точно знал, где ящик. Был среди тех, кто указал людям Паши, где лучше всё спрятать.

Я смотрел на него и чувствовал, что, скорее всего, он не врёт. Может быть, недоговаривает, но точно не врёт. Потому что слишком боится врать мне.

— Думаешь, это Хаджи Абдулла послал своего сына за оружием? — спросил я.

— Я…

Он открыл рот, но в этот момент из сада вышел мулла. Он был мрачен, лицо его осунулось. Увидев нас, он остановился и что-то резко сказал. Стоун лениво перевёл:

— Он зовёт всех обратно. Заседание продолжается.

Я поднялся. Лекарь остался сидеть. Его плечи дрожали.

— Потом договорим, — сказал я ему.

Мы вернулись в комнату за молитвенным залом.

Там было всё так же тихо, полутемно и пыльно. Свет по-прежнему падал узкой полосой из крохотного окошка, но теперь эта полоска изменила положение. Легла на стену не под углом, как раньше, а почти отвесно.

Кроме того, изменилось ещё кое-что — не было Хаджи Абдуллы. Его сына Наджибуллы тоже не было. Ковёр, где они сидели, пустовал.

Двое других отцов — Рахим и старый Абдул-Латиф — выглядели притихшими. Вся их горячность, с которой они размахивали руками и кричали до перерыва, куда-то испарилась. Они сидели, опустив плечи, и избегали смотреть на меня. Мальчишки — Джамал и Алишер — жались к стене и боялись показать кому-нибудь свои глаза. Им было стыдно. И страшно.

Мулла же выглядел уставшим. Он тяжело опустился на своё место и опёрся на посох. Старейшина Гуль Мохаммад перебирал чётки и молчал.

Я занял своё место напротив. Стоун сел слева. Лекарь, как и прежде, пристроился справа, у стены, но теперь он не просто нервничал — он был раздавлен. Я видел это по его плечам, по тому, как он сутулился и не мог найти места для рук. Фокс встал у двери.

Мулла заговорил. Стоун перевёл:

— Он спрашивает, хочет ли кто-нибудь ещё взять слово перед тем, как он вынесет решение.

Никто не ответил. Рахим молчал. Абдул-Латиф молчал. Мальчишки молчали. Никто не решался говорить.

Тогда заговорил я.

— У меня вопрос, — сказал я. Стоун перевёл.

Мулла посмотрел на меня и кивнул.

— Где Хаджи Абдулла? — спросил я. — И где его сын Наджибулла?

Стоун перевёл. Я заметил, как мускул на лице муллы нервно дёрнулся. Он помолчал. Потом заговорил. Стоун выслушал и перевёл:

— Он говорит, что Хаджи Абдулла почувствовал себя плохо. Ему пришлось уйти. Сын проводил его домой.

Я смотрел на муллу и молчал. Плохо — как же. Я видел, каким он уходил. Если он что-то и чувствовал, то это скорее была злость, а не телесное недомогание.

Ну что ж. Тот факт, что мулла лгал — или, по крайней мере, недоговаривал, — не вызывал сомнений.

— Надеюсь, с ним всё будет в порядке, — сказал я спокойно.

Стоун перевёл. Мулла кивнул и отвёл глаза.

Я сидел на ковре, глядя на пустое место Хаджи Абдуллы, и мысли мои текли в одном направлении. Хаджи ушёл до конца заседания. Ушёл злой. Ушёл, не дожидаясь решения. По всей видимости, просто не согласился следовать, так сказать, «линии партии».

И если это так, я уже догадывался, что именно скажет сейчас мулла.

Я не знал, что задумал Хаджи. Может быть, это просто был такой протест против решения муллы, которое было ему уже известно. А может быть… Может быть, Хаджи Абдулла решил действовать.

Лекарь кое-что рассказал мне во дворе. Оружие оставили люди Карим-Паши, и Хаджи знал об этом. Больше того — он помогал его прятать.

Сейчас он зол, он чувствует себя униженным, и у него есть связи с душманами. Гремучая смесь. Если он решит, что справедливость не восстановлена, он может попытаться восстановить её сам. Или попросить помощи у тех, кто сильнее.

Люди Карим-Паши могут быть уже в пути. Или и вовсе будут здесь со дня на день. Я не знал точно. Но проверять не хотелось.

Если бы Громила мог встать на ноги, я бы увёл всех отсюда ещё вчера. Но… Но, скорее всего, придётся остаться. И потому не хотелось бы держать такого недоброжелателя, как Хаджи-Абдулла, у себя в тылу.

Нужно было как-то выяснить, что он задумал и задумал ли вообще.

Мулла тем временем кашлянул. Я поднял голову. Он заговорил — медленно, взвешивая каждое слово. Стоун переводил:

— Он говорит, что истцы не представили доказательств того, что именно шурави ударили их сыновей. Если такие доказательства есть, он предлагает предъявить их сейчас. Если нет — он предлагает примириться.

Рахим и Абдул-Латиф переглянулись. Рахим дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но старый Абдул-Латиф тронул его за рукав, и он осёкся. Оба промолчали. Потом, один за другим, нехотя кивнули. Мулла перевёл взгляд на меня. Я кивнул тоже. Примирение меня устраивало.

Но в то же время я увидел в решении муллы определённую возможность.

Я поднял руку.

— Я хочу сказать.

Мулла кивнул. Я заговорил, глядя прямо на муллу:

— Мои люди и пальцем не тронули сыновей этих двух уважаемых людей. — Я указал на Рахима и Абдул-Латифа. — Их травмы — вымысел. Их отцы это знают. Их сыновья это знают. Вы это знаете.

Стоун переводил. Я видел, как раздражённо поморщился Рахим, слушая слова американца. Видел, как старый Абдул-Латиф опустил глаза ещё ниже.

— Но сын Хаджи Абдуллы действительно пострадал, — продолжал я. — Мой брат признаёт, что погорячился. Он готов оплатить кровь так, как это возможно в данный момент. Поэтому я хочу пойти в гости к Хаджи Абдулле. Лично. И обсудить с ним плату за кровь.