— Повторяю, — нахмурился я. — Товарищ лейтенант, подождите в доме.

— Я…

К лейтенанту подошёл Садыков.

— Товарищ лейтенант, пройдёмте, пожалуйста.

— Чего? Садыков, ты…

— Пройдёмте… — настойчиво повторил он и вежливо положил ему свою крепкую, толстую руку на спину, чтобы проводить.

— Садыков, ты… Ты не видишь, что ли? — в полнейшей растерянности пробормотал лейтенант, но, как ни странно, подчинился гораздо более крепкому и грузному Садыкову.

— Для вашего же блага, — пробурчал Садыков. — Видали, что творится?

Когда вяло протестующего лейтенанта увели во двор, я поднял руку. Толпа чуть затихла.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Иди сюда. Будешь переводить.

Лекарь опасливо прошёл у края толпы и встал рядом со мной. Его лоб блестел от пота. Он нервно облизывал губы.

— Скажи им, что я хочу говорить с муллой, — сказал я. — И с отцом мальчика. Остальные пусть слушают.

Лекарь перевёл. Толпа сразу загудела, заволновалась, мол — какого чёрта какой-то шурави устанавливает здесь свои правила?

Однако мулла поднял руку, призывая к тишине. Толпа затихла не сразу, но постепенно гул сменился напряжённым молчанием.

Я опустился к ящику. Открыл. Достал автомат из схрона. Толпа ахнула. Кто-то выкрикнул что-то. Другие совершенно непонимающе молчали. Какая-то женщина даже вскрикнула. Я поднял автомат над головой, показывая всем.

— Спроси у них, — сказал я лекарю, — чьё это оружие. И кто спрятал его на старой мельнице?

— Оружие? — Лекарь засуетился, его глазки забегали. — Откуда бы тут, у нас, взяться советскому оружию? Тут только…

— Переводи, — нажал я.

Я заметил, что лекарь как-то странно занервничал. Причём занервничал почти сразу, как заметил, что мы несём какой-то ящик. К слову, я ничем не выдал своих подозрений. Да и сначала нужно было решить вопрос с муллой и этими зеваками.

Лекарь торопливо перевёл. По толпе пробежал ропот. Мулла нахмурился. Он что-то сказал, негромко, и Абдул-Хаким перевёл:

— Он говорит, что не знает. Он никогда не видел этого оружия. Говорю же, товарищ прапорщик, у нас тут не держат такого оружия!

— А откуда ж оно тогда взялось? — Я вопросительно приподнял бровь.

Абдул-Хаким обернулся. Взглянул на старейшин, которые о чём-то шептались, а затем и на муллу, который явно не меньше удивлялся всему происходящему.

— Я не знаю, товарищ прапорщик, — лекарь пожал плечами и снова покосился на ящик.

— Тогда почему о схроне у мельницы знали эти молодые люди?

Абдул-Хаким нерешительно покачал головой.

— К-какие люди?

Я кивнул на парня с разбитым лицом. Лекарь обернулся и глянул на него.

— Я… Я не…

— Спроси.

Абдул-Хаким спросил.

Я заметил, что мальчишка с разбитым лицом тут же что-то зашептал своему отцу. Тот, выслушав парня, сразу зло мне что-то закричал. Откуда-то из толпы раздались женские голоса. Мулла тут же призвал всех к тишине.

Старейшины тем временем переглянулись. Один из них, с самой длинной бородой, покачал головой и что-то ответил. Лекарь перевёл:

— Уважаемый Гуль Мохаммад говорит, что в кишлаке нет никакого советского оружия. А Хаджи Абдулла говорит, что его сын и его друзья лишь искали сбежавшую козу. Он… — Лекарь замялся. Прочистил горло. — Он спрашивает, зачем вы на них напали…

— Скажи Хаджи Абдулле, — холодно проговорил я, — чтобы он получше приглядывал за своим сыном. И расспросил его, не собирается ли тот уходить к душманам, в горы.

Абдул-Хаким нерешительно обернулся. Открыл рот, но тут же закрыл. Снова глянул на меня.

Я приподнял брови, давая понять, что жду.

Тогда лекарь перевёл.

Отец мальчика почти сразу раскричался, замахал руками, а вот сам пацан как-то виновато притих, пряча от всех глаза.

Мужчину, в очередной раз, успокоил мулла.

— Тогда откуда оно взялось? — заговорив громче, я обвёл толпу взглядом. — Мы нашли его на старой мельнице. Три мальчика вытащили его из подпола. Они снаряжали магазины. Они явно собирались воспользоваться этим оружием. И в кого же они хотели стрелять? Может, в шурави-чужаков, что пришли в кишлак вчера? Разве нет?

Лекарь нахмурился и приоткрыл рот так, будто не расслышал. Я жестом показал ему переводить.

Он начал говорить, не сводя с меня глаз, но потом всё же обернулся и глянул на толпу.

Толпа загудела. Мулла поднял руку, и гул стих.

Отец мальчика вдруг выступил вперёд. Он что-то закричал, тыча пальцем то в меня, то в Сашу. Я разобрал только одно слово, повторённое несколько раз: «Кровь».

— Он говорит… Говорит… — снова замялся лекарь, и голос его дрогнул, — что вы, товарищ прапорщик… Ну…

— Ну?

— Что вы не имеете права обвинять их Наджибуллу и его друзей в том, чего они не делали. Говорит, что это твой человек ударил его сына. Ударил без причины. Разбил ему лицо. Он требует наказания. Он требует… дьи. Платы за кровь.

Я посмотрел на отца. Тот стоял, приподняв бороду и скрестив руки на груди. Глаза у него были красные. Он тяжело дышал.

— Скажи ему, — сказал я лекарю, — что сначала мы выясним, откуда взялось оружие. Скажи, это оружие может навлечь беду на весь кишлак. Если уже не навлекло. А о его сыне я поговорю с ним позже. Сам.

Лекарь перевёл. Отец слушал, и его лицо темнело. Когда лекарь закончил, он снова что-то закричал.

— Он говорит, — перевёл лекарь, — что его сын не брал оружие. Что ты лжёшь. Что ты хочешь оправдать своего человека и заговариваешь всем зубы. Он говорит… — Лекарь запнулся. — Он говорит, что шурави всегда лгут.

По толпе пробежал одобрительный гул. Я почувствовал, как напряжение растёт.

Я достал из ящика магазин. Тот самый, который мальчишки так и не смогли снарядить. Поднял его, показывая толпе.

— Ещё утром этот самый магазин держал его сын, — сказал я. — И снаряжал его патронами. Он называет меня лжецом? Раз так, то ему нечего бояться. Пусть позволит мне поговорить с его сыном и его друзьями. Если хочет, пусть присутствует при этом. Но если я смогу добиться от них правды, то выйдет, что он лжец. И Аллах ему судья!

Мужчина возмущённо раскричался, стал быстро-быстро что-то говорить.

— Что он говорит? — спросил я.

Абдул-Хаким поморщился.

— Это… Это так просто не перевести… Но там в основном ругательства и проклятия. Причём очень неприличные.

— Тогда скажи ему, пускай идёт к чертовой матери.

Лекарь помялся и что-то сказал мужчине. Тот выругался и стал плеваться.

— Ну так что? Он позволит мне поговорить с его сыном? — кивнул я. — Скажи, что если слова парня окажутся правдой, я выплачу ему в двойном размере. Но если нет — это оружие мы забираем с собой.

Абдул-Хаким долго и нерешительно переводил.

Фокс тем временем подошёл и спросил:

— Товарищ прапорщик… Ты уверен?

— Да.

— Если что, платить нам нечем…

— Платить не придётся.

Когда лекарь закончил, мужчина что-то вскрикнул.

— Он согласен, — перевёл Абдул-Хаким.

Я тем временем заметил, как побледнел парень. Смуглое лицо его стало таким светлым, что припухлость и раны на губах ещё сильнее выделились на нём.

Я бросил магазин в ящик.

— Мы пришли сюда не как враги, — сказал я. — Мы пришли к лекарю за помощью. У нас есть раненые. И как только они поправятся, мы уйдём. Но если нас вынудят защищаться, мы будем защищаться. Это не угроза. Это предупреждение.

Лекарь перевёл. Мулла долго смотрел на меня. Потом что-то сказал. Лекарь перевёл снова:

— Он говорит, что понимает. Он хочет мира. Но отец мальчика требует справедливости.

— Справедливость будет, — кивнул я. — Я готов обсудить всё. Готов поговорить. Но не здесь. Не сейчас. И только в спокойной обстановке.

Отец что-то крикнул. Он явно не соглашался с муллой. Я сказал Абдул-Хакиму перевести.

— Он говорит, — замямлил лекарь, — что… что брал его сын оружие или нет, его всё равно ударил. И это сделали шурави… — он нерешительно сглотнул и мельком глянул на меня, не решаясь задержать взгляда хоть на секунду. — А значит, и заплатить нужно будет прямо сейчас. Заплатить столько, сколько того требует закон.