— И что ты хотел сделать? — кивнул я ему. — А? Как собирался их остановить?
Саша уставился на меня злым, волчьим взглядом. Я приблизился:
— Чего молчишь? Как, по-твоему, нужно было поступить?
— Помнишь… — Саша отвёл глаза. — Помнишь там, на девятке… Когда нас призывали… Ты рассказал мне, что помнишь будущее. Рассказал, что ты всё это уже переживал. Фокусы показывал. Рассказывал, кто что сделает. Заставил устроить этот маскарад и поменяться местами. Помнишь?
Я молчал, не сводя с него взгляда.
— Раз ты всё помнишь… — он наконец поднял глаза. — Расскажи, как было в прошлый раз. А?
Саша напряг челюсть. Я услышал, как скрипнули его зубы.
— Ты и в прошлой жизни не позволил мне убить работорговца, да? — говорил он всё громче. — Ты и в прошлой жизни нянчился со мной, как с ребёнком? Так?
Саша подошёл ближе. Настолько, что я почти мог почувствовать его дыхание.
— И к чему это всё привело? К чему? — продолжал он.
Я молча сжал зубы.
— Знаешь, я не поверил в эти твои байки тогда, — покачал он головой. — Удивился поначалу, но потом, со временем, решил, что ты просто хотел попасть в пограничники. Вот и всё. Я не злился на тебя. В десанте у меня были хорошие друзья. В десанте я нашёл настоящих товарищей. Настоящих братьев. Но знаешь что?
Он отвернулся. Перевесил автомат за спину.
— Теперь я верю тебе, — сказал он мне из-за спины. — Верю, потому что мой брат Паша не такой, как ты. Ты — какой-то другой человек. Ясно? Пойдём. Заберём оружие и…
— Хочешь знать, что было в прошлый раз? — холодно проговорил я.
Саша вздрогнул. Слегка обернулся, глянув на меня через плечо.
— В прошлый раз не было Махди, — покачал я головой. — В прошлый раз не было ни плена, ни пожара в его лагере. Ни этой мельницы. Ни даже ВДВ.
Саша обернулся сильнее. Нахмурившись, уставился на меня.
— Потому что в прошлый раз ты погиб, не прослужив в погранвойсках и года, Саша, — покачал я головой. — И сколько бы ты ни пытался загубить и свою, и мою жизнь в этот раз, я тебе не позволю.
— Что? Что ты такое несёшь? — непонимающе нахмурил он брови.
— Я выведу всех. Мы дотянем до наших, Саша, — продолжал я. — Чего бы это нам ни стоило.
Я отвернулся. Приблизился к цинку и разбросанным вокруг него магазинам и автоматам. Принялся закидывать всё в ящик.
— И глупостей делать я тебе больше не позволю, — докончил я. — Это понятно?
Саша ничего не ответил.
— Помоги всё собрать, — проговорил я, загибая крышку цинка. — Заберём с собой. Боеприпасы нам ещё понадобятся.
Он постоял ещё немного. Потом наклонился, молча взял автомат и закинул его в ящик.
И всю дорогу назад Саша не обронил больше ни слова.
Мы вышли из мельницы.
Солнце стояло высоко. Утро уже перевалило за полдень. Неся небольшой ящик, мы шли по окраине кишлака — я впереди, Саша позади. Он больше не спорил. Просто шагал, глядя на ящик, что мы несли. Я не оборачивался. И лишь временами чувствовал на своей спине неуверенный Сашин взгляд.
Что ж… Раз Саша считает, что я обращаюсь с ним как с ребёнком, то вот. Вот ему кусочек горькой правды. Правды, которую сможет принять и осмыслить не каждый. Но он сможет. Я знаю.
Я знаю, что Саша на многое способен. Он хороший солдат и хороший человек. По крайней мере, был им до того, как побывал в плену у работорговца. Несомненно, там он изменился. Стал уже не тем, кем был раньше. И от этого никуда не деться.
Однако беспокоило меня не это обстоятельство. Я видел Сашу насквозь. Его действия, слова, говорили сами за себя.
Парень озлобился. Озлобился он не на афганцев, которые, по его мнению, плетут интриги вокруг. И даже не на меня. Он зол на себя. Зол, потому что не мог соответствовать своим собственным представлениям о себе, когда попал в тяжёлые обстоятельства.
Как там говорят? «В критической ситуации ты не возвысишься до уровня своих ожиданий, а упадёшь до уровня своей подготовки». А готовым ко всему быть нельзя. Даже когда у тебя за плечами целая жизнь, ты готов ко многому. Многое можешь преодолеть. Но даже тогда иной раз приходится столкнуться с чем-то новым.
Чего уж говорить о двадцатилетнем парне, оставшемся один на один с врагами, что его окружают?
Да только Саша, может быть, и слышал о такой простой мысли. Но точно до конца не понимал её. Не понимал, потому что просто не успел в полной мере прожить.
Ведь у него всё отлично получалось. Боец он хороший, по службе продвигался потихоньку. Но у всего есть предел возможности.
Теперь у Саши было лишь два пути: либо он переживёт этот период в его жизни и закалится, оставшись собой, либо сломается под тяжестью тех событий. И станет уже другим человеком.
Как стал когда-то, после его смерти, я сам.
Мы подходили к дому лекаря, и ещё издалека я услышал шум.
Это были голоса. Много голосов. Они перекрывали друг друга, сливались в один возбуждённый гул, и чем ближе мы подходили, тем отчётливее становились отдельные выкрики. Я перехватил ящик с оружием поудобнее и ускорил шаг. Саша, чуть замешкавшийся от моего резкого движения, присел, стараясь не выронить наше добро, но устоял и тоже ускорился.
Перед домом лекаря собралась толпа. Мужчины, старики, несколько подростков. Все что-то кричали, размахивали руками. Я быстро оценил обстановку. Мулла — тот самый сухой, сгорбленный старик, которого мы видели утром, — стоял в центре, опираясь на посох. Рядом с ним трое старейшин с крашеными хной бородами. Чуть в стороне — крепкий, коренастый афганец с лицом, искажённым яростью. Он кричал громче всех.
Рядом с ним стоял тот самый парень, которому Саша засадил прикладом автомата в лицо. Он нахохлился, словно воробей, а опухшие щека и губы придавали ему ещё более надутый и недовольный вид.
Вокруг них собрались другие местные: галдящие мужчины, женщины, кто-то из них притих, кто-то звонко что-то выкрикивал. Вокруг кружили детишки, для которых всё это «собрание» было не чем иным, как поводом для каких-то очередных, одним только им известных игр.
Мои люди заняли позиции у дома. Фокс стоял у калитки, держа автомат наготове, но ствол смотрел в землю. Ковалёв прикрывал вход с другой стороны. Горохов сидел на камне, положив автомат на колено, и мрачно наблюдал за толпой. Астафьев деловито стоял у ворот во двор, изображая из себя важную шишку. Даже американец Харрис, стоявший у забора, опасливо вытянул шею, словно бы высматривая что-то в толпе.
Астахов, Садыков и Седых стояли рядом с лекарем, который метался между ними и толпой, пытаясь что-то объяснять и явно передавая муле какие-то слова Астафьева.
Когда я приблизился, лейтенант покосился на меня злым взглядом. Проговорил, снова подоспевшему Абдул-Хакиму:
— Скажите им, пусть толком расскажут, что и где они видели. Может, никто из нас и не причастен!
— Я уже сказал, товарищ командир, — лепетал лекарь, — уже сотню раз сказал! Они требуют своё!
— Что здесь происходит? — спросил я, подходя к Фоксу, хотя, в сущности, и без вопросов всё понял.
— Местные, — бросил он, не сводя глаз с толпы. — Пришли минут десять назад. Сначала просто кричали, теперь вон — чуть ли не драться лезут. Лекарь их успокаивает, но сам видишь.
Я видел. Абдул-Хаким стоял перед муллой, прижимал руки к груди и что-то быстро говорил. Его голос тонул в общем гуле. Он обернулся, увидел меня, и на его лице мелькнуло облегчение. Тут же сменившееся новой тревогой — он заметил ящик в моих руках.
Толпа тоже заметила. Крики стали громче. Отец мальчика — а это, по всей видимости, был именно он, — шагнул ближе ко мне и что-то закричал, тыча пальцем сначала в меня, потом в Сашу. Я не понимал слов, но смысл был ясен. Он требовал ответа.
Астафьев глянул на меня. Скрестил руки на груди.
— Прапорщик Селихов, — проговорил он недовольно. — Объяснитесь. Что тут происходит? Что это вы несёте?
— Подождите в доме, товарищ лейтенант, — холодно проговорил я.
— Вы же видите, — он нахмурился. — Эти люди недовольны. Они утверждают, что мы шатаемся по кишлаку и нападаем на местных жителей! Скажите, вам что-нибудь об этом известно?
