— Мы теперь в праведной церкви служим? — оскалились аскеты. — Это нам подходит. Чего делать нужно, старший? Ты только скажи. Мы с недавних пор установления Карфагенского собора шибко уважаем. Ты нам просто глаза открыл. Вина еще дашь? Хорошее вино. Из Италии?

— Завтра пойдете со мной, — Север разлил еще по кубку. — Сходите в термы, подстригите волосы и ногти, наденьте новую одежду и сандалии. Это ваша оплата. Стоять рядом, молчать и делать, что скажу.

— Поняли, старший, — аскеты, которым вдруг надоело быть аскетами, подняли кубки. — Мы теперь духовные особы, не абы как. Нацепим на грудь кресты побольше. Так, глядишь, стража наши клейма рассматривать не будет. Гы-гы…

Титул святого Павла, как и все церкви Лептис Магны, располагался в перестроенном частном доме неподалеку от гавани. Отец Иннокентий присел было пообедать после службы, как вдруг в трапезную вошли пятеро людей, от вида которых у пресвитера по спине ледяной холод пробежал. Аккуратные прически и чистая одежда не могли обмануть пожившего человека. Он знавал подобных. Кресты на груди и оловянные глаза душегубов. Таковы александрийские парабаланы, монахи Белого монастыря (2) и нумидийские циркумцеллионы — фанатики, ищущие мученической кончины, убивающие без разбора, участники всех восстаний. Жуткие люди, страшные равнодушием к смерти своей и чужой. Эти пятеро кровушки немало пролили. Отец Иннокентий таких исповедовал, потом спать от услышанного не мог. В них порой ничего человеческого не оставалось. Только кое-как заученные псалмы и беспредельная ярость ко всем, кто думает иначе.

— Вы чего хотели, достойные? — попытался возмутиться пресвитер. — Обедаю я. Как посмели побеспокоить? Изыдите!

Его не послушали. Напротив уселся жилистый мужчина со смуглым лицом и вьющимися волосами. Ему под тридцать, но в углах глаз и около рта залегли первые морщинки. Он явно очень силен и ловок, потому как движения плавные и экономные. Но самое главное — глаза. Этот человек прожил столько, что многим старцам не снилось. Он перенес и боль, и радость. Но боли куда больше. Многоопытный священник понял все это в одно мгновение. А еще он понял, что говорить с этим человеком придется. Иначе его самого отсюда просто не выпустят.

— Исповедь мою прими, святой отец, — молвил гость.

— Да не положено исповедь в трапезной принимать, — растерялся пресвитер. Подобного он услышать не ожидал. — В храм приходи, и я исповедую тебя, сын мой. Да и лишние тут.

— Они не помешают, — усмехнулся гость. — Первые мученики исповедовались в грехах при всей общине. Значит, и мне незазорно.

— Слушаю тебя, сын мой, — вздохнул отец Иннокентий.

— Грех на мне, отче, — начал гость. — Умышляю смертоубийство устроить. Точнее, если я сделаю что хочу, смертоубийство случится.

— А что ты затеял? — побледнел пресвитер.

— Убеждение имею, — сверлил его тяжелым взглядом гость, — что неправедные отцы паству прямо в объятия сатаны ведут. Души их погубить хотят своим небрежением. Есть решение святых епископов, что пресвитеры церкви мучеников переходят в том же сане в церковь вселенскую. По-моему, кто этого не исполняет, тот отступник от веры. И я ему очень хочу башку разбить. Вот этим.

Гость расстегнул сумочку на боку и положил на стол жуткую штуковину с шипами. Отец Иннокентий даже зажмурился от ужаса, представив, что она сделает с человеческой головой. А гость надел ее на кулак и, постукивая по столу, продолжил.

— Каюсь в том, что разбил этим цестусом (3) две головы в прошлом году. Злостные пелагиане были. Я уже прощен, но стыд все равно гложет. Горестно мне, что нужных слов найти не смог. Не сумел убедить заблудших. А теперь снова в моей груди огонь горит. Молю! Уйми его, святой отец. Не дай мне и этим добрым людям совершить великий грех. Ведь заплачут вдовы, заплачут сироты. Тебе их утешать придется. Значит, это и твой грех будет. Потому как предотвратить мог, но не захотел.

— А сам погибнуть не боишься? — спросил пресвитер и осекся.

Не тот он вопрос задал, и не тем людям. Не боятся они. Проклятые фанатики с каменными головами. Они жаждут мученической смерти, потому как верят, что получат вечное блаженство, сидя одесную Христа.

— Мы не боимся умереть за то, что веруем, — ледяным тоном спросил гость. — А ты? Ты сам не боишься? А люди, которых на смерть бросишь из-за пустых разногласий? Прошу тебя, как брата во Христе: иди к святому епископу, поцелуй руку и назови отцом. И воздастся тебе. Так каков твой ответ?

— Я не могу, — из пересохшего горла пресвитера вырвался только постыдный писк. — Я уже после собора рукоположен.

— Епископ Дамиан добр, — уверил его гость. — Он примет тебя в свои объятия. Клясться не стану, я ведь на исповеди. Не посмею соврать. Иди к нему, он ждет. Прямо сегодня иди. Иначе толкнешь меня на грех.

— Но как? — не понял пресвитер. — Меня только воля церковного собора в сане оставить может. Это даже примасу Триполитании не под силу.

— Заново все ступени пройдешь, — хладнокровно сказал гость. — День — привратник, день — чтец, день — экзорцист. За неделю пресвитером станешь.

— Сардикийский собор это прямо запрещает, — покачал головой Иннокентий.

— А давно его решения тут признают? — недобро усмехнулся гость. — Когда грешный пресвитер Апиарий напрямую жалобу римскому епископу подал, африканские отцы заявили, что-то был собор для запада. И что его установления им не указ. Поверь, в споре с делом Апиария Карфаген и Рим увязли по уши. Нельзя одно правило церковного собора принять, а другое — нет. Это тебе не термополий, чтобы блюда по вкусу выбрать. Если в Карфагене твое рукоположение не признают, значит, этим признают власть римского папы над собой. Вот и сам подумай, как они поступят.

Иннокентий смотрел в мертвые глаза этого человека, слушал ритмичное постукивание бронзового цестуса по столешнице и отчетливо понимал, что ему страшно, как никогда в жизни. Страшно до того, что захоти он сейчас встать, ноги не понесут.

— Отпускаю грех твой, — вымолвил пресвитер непослушными губами. — Великому преступлению не суждено будет случиться. Я исполню долг пастыря. В моем приходе никто не станет плакать по убитым мужьям.

— Благослови, святой отец, — кающийся грешник опустился на колени, и пресвитер Иннокентий возложил на него ладонь.

Гость прижал руку к губам, встал и поклонился в пояс. Вслед за ним поклонились и остальные душегубы. Они вышли в дверь, а отец Иннокентий с отвращением посмотрел на свой обед. Есть не хотелось совершенно…

1 Эта история произошла в 401 году н.э. и связана с римским сенатором Квинтом Аврелием Симмахом. Симмах организовывал преторские игры в честь своего сына. Пребывание на должности претора было связано с огромными расходами на зрелища для народа. Симмах, будучи, по меркам сенаторской элиты, человеком среднего достатка, потратил около 2000 фунтов золота на эти игры. Он готовился к ним два года, тщательно собирая животных и гладиаторов. Сохранились письма, в которых сенатор жаловался друзьям на понесенные впустую расходы. Симмах воспринял это самоубийство как бесчестный поступок со стороны варваров, лишивших его денег, а город — ожидаемого спектакля.

2 Белый монастырь — обитель в южном Египте под руководством святого Шенуте Атрипского. Монастырь отличался суровым уставом, а его монахи регулярно устраивали жестокие расправы над язычниками. Шенуте Атрипский в описываемое время жив и здоров. Сейчас это один из самых почитаемых святых в коптской церкви.

3 Цестус — римская разновидность кастета. Ремень с бляхами, которым обматывали кулаки.

Начальник императорской канцелярии снова стоял у резных дверей, за которыми решались судьбы мира. Два самых могущественных человека Запада устроили позорную перепалку, словно базарные бабы. Августа Плацидия визжала, Гонорий визжал еще громче. Сегодня император себя не сдерживал. Сестра перешла все возможные границы, оттесняя его от власти. Всем своим поведением она давала понять, что император не жилец, а ее сын Валентиниан — законный наследник. Придворные все больше и больше собирались вокруг нее. Кто же такое потерпит?