— Свинец тебе в глотку залить, богохульник, — горестно вздохнул Лев. — Такие слова гадостные говоришь! Да только понимаю я, что ты прав. Люди слабы и алчны. А по мне хоть бы и так. У всех к господу свой путь. Я, как пастырь, ни одним путем не побрезгую. Отвергать возможности — значит отвергать помощь господа, который нам их дает.

— Мощно сказал, святой отец, — уважительно посмотрел на него Марк. — Я запомню.

— Это не я придумал, — Лев почему-то смутился. — Господь общается с нами знамениями. Он ведь не пришлет письмо. А понять знамение ты можешь только сам. И выбрать, что с ним делать, тоже можешь сам.

— Да ты не то пелагианин? — Марк округлил глаза в притворном ужасе. — В свободу воли веришь?

— Да ты что такое говоришь? — не на шутку перепугался Лев. — Я просто не во всём согласен с Августином из Гиппона. Он говорит: воля у человека есть, но после грехопадения сама к Богу не повернётся. Ей для этого благодать нужна. А я вот думаю, что человек и сам может многое…

— Я никому не скажу, — поддел его Марк, и Лев смущенно засопел.

Дорога тянулась дальше ещё два дня, деревня за деревней, поле за полем, и к вечеру третьего дня караван, наконец, увидел Гараму.

Город стоял на пологом возвышении. Издалека он казался грудой желтовато-серого камня, сливающейся со склоном холма. Вокруг — пояс зелени и предместья из крошечных глинобитных домиков, разбросанных в полнейшем беспорядке. Подойдя ближе, Марк различил стены. По римским меркам они невысоки, локтей в десять. Стены сделаны из глины, смешанной с соломой и навозом, с квадратными башнями и низкими воротами. Наверху стояли редкие фигуры с длинными копьями. Увидев караван, фигурки засуетились и побежали куда-то.

За стенами виднелись дома. Те, что попроще — глинобитные, с плоскими крышами. У знати — на каменном фундаменте, с убогими портиками на римский манер. Над общей массой зданий выделялось одно — с треугольным фронтоном, колоннадой и широкой лестницей, различимой даже на таком расстоянии. Это, наверное, и был храм Аммона.

Вокруг города, насколько хватало глаз, зеленели пальмовые рощи и возделанные поля, прорезанные цепочками колодцев. Здесь их особенно много, ведь столица — сердце Гарамантиды, самая населенная и обихоженная ее часть. Тут плодородные земли. А в самой Гараме живут мастера, воины и купцы.

— Вот мы и добрались, — сказал Марк, останавливая верблюда перед спуском в долину. — Конец пути.

— Начало пути, Марк, — поправил его Лев. — Конец для тебя будет в Риме. А для меня и вовсе все только начинается.

Термополий на Патрициев гудел неприятно, как улей со злыми пчелами. Здешний копо как-то непривычно резко ставил тарелки, и шевелил уголь под горшками так, что летели искры. Он то и дело бормотал себе под нос ругательства. Франк, бежавший мимо, почуял сосущую пустоту в тощем брюхе, вот и не удержался. Взял тарелку пасты, кусок жареной рыбы и плошку оливок. Сидел, ел, никого не трогал, а тут такое…

— Слышали? Слышали?

— А?

— Чего?

— Марк со Спуска в песках сгинул…

— Да ладно!

— Вот те крест. Сам в порту слышал. Матрос сказал…

— Во дела… Что же теперь будет?

Франк отодвинул недоеденную вкуснятину — впервые в жизни — и помчал бегом. Пытливый ум мигом выстроил цепочку неприятностей, которые из этой новости проистекали. И даже неважно, правдиво сказанное или нет. Он проскочил густую мешанину переулков, перепрыгивая через пахучие лужи с ловкостью молодого козла. На месте Франк оказался уже через четверть часа, ворвался в таберну, где принимал Марк, и распахнул дверь кабинета. Даже предостерегающий вопль брата его не остановил.

— Чего тебе? — недовольно спросила Лета, проверявшая на счетах какие-то цифры.

— Слух пошел, хозяйка, — выпалил Франк. Он закрыл за собой дверь и прошептал. — Люди говорят, Марк в песках сгинул.

— Врут! — Лета побледнела как полотно и начала часто-часто крестить лоб. — Да откуда бы им такое знать? Три месяца всего, как ушел. Даже если сгинул, не может весть так быстро прийти.

— Ты знаешь, где он? — удивился Франк.

— Если то, что он сказал, верно, — Лета проглотила тугой комок, — сейчас караван к Гараме должен подходить. Он мне все-все передал. Даже отец не знает, что я знаю. Секунда позови.

— Гарама в центре Великой пустыни, я читал, — уверенно заявил Франк. Он открыл дверь и негромко сказал. — Брат! Хозяйка требует.

Они молчали уже четверть часа. Новость обсудили за пару минут и теперь размышляли, что будет дальше. Не по годам разумный юноша десяти лет, полноправный муж четырнадцати и уважаемая матрона — шестнадцати. Они гоняли в голове возможные последствия страшной новости и не видели просвета в надвигающейся беде.

— А вдруг правда… — голос Секунда дрогнул. — Отошли от Лептис Магны и там…

— Так могло быть, — Лета по крепко усвоенной привычке сцепила пальцы в замок.

— Не могло, — засопел Секунд. — Вранье это. Корабль из Лептис Магны полтора месяца идет. Ну, ладно, месяц… Демоны! Могли успеть, если караван сразу погиб.

Крепкие плечи Секунда уныло опустились, а круглое лицо, вечно сиявшее довольством, вытянулось огурцом. Он совершенно растерялся, как и все тут. Простая, понятная и сытая жизнь вот-вот провалится в Тартар. То есть туда, где была еще совсем недавно. И как бы хуже не стало. Франк угадал его мысли.

— Если людищки услышат, начнут на крепость испытывать.

— С кем будет Латеранская стража? — задумалась Лета. — А ну как и Галл поверит, что брат погиб.

— Купидон с нами, — вымолвил Секунд после раздумья. — Как мамка скажет, так он и сделает. Насчет Галла не знаю. А если его перекупить попробуют?

— Тогда совсем плохо, — мертвенным голосом сказала Лета. — Север уехал. Ахилл и Гектор в караване. Самые верные из Субуры с Марком пошли. Совсем скоро нас на зуб попробуют. Что будем делать?

— Жить так, как если бы Марк умер, — хмуро ответил Секунд. — Воевать будем, хозяйка. Я свою новую жизнь никому не отдам. Мне она очень нравится. Зубами грызть буду. Франк, ты с нами?

— А то, — серьезно кивнул мальчишка. — Любому, кто сунется, глаза вырву. Правильно брат сказал, хозяйка. Надо жить, не оглядываясь, что старший вот-вот вернется. А если… когда вернется, радоваться будем.

В кабинет вихрем ворвалась Фауста. Глаза безумные, платок набок сбился. Она очень бледна, еще не отошла от родов. Видно, что торопилась, даже кормить бросила. На груди проступили молочные пятна.

— Я сейчас такое слышала! Такое! Евфимия сказала! А ей Мириам!

— Мы уже знаем, садись, — махнула рукой Лета. — Франк, хозяина Тита позови, а потом в Латеранскую базилику сбегай. Прим тоже нужен.

— Мы теперь сами? — Фауста глотала слезы. — Сами, да? Без него?

Дверь снова хлопнула, и в кабинет влетел Прим.

— Лета! Жена! Братья! Я сейчас исповедь подслушал!

— Спятил? — на него посмотрели со священным ужасом. — Такое разглашать нельзя. Молния на месте убьет.

— Да я и не стану, — уверил их Прим. — Грех ведь непростительный. Но я скажу, что можно. Если коротко, мы в дерьме.

1 Подземные водяные галереи называются фоггары. Но это название позднее, в 422 году они назывались иначе. Как — неизвестно, потому что неизвестен и сам язык гарамантов. Система фоггаров в Гармантиде постепенно пришла в упадок, а к 10–11 веку перестала функционировать вовсе. Упадок связан в истощением водоносного слоя и экономическим коллапсом Гарамантиды. Обслуживание системы требовало огромного количества специализированных мастеров. Но фоггары как технология в Северной Африки не исчезли. В Феццане отдельные туннели давали небольшое количество воды до середины XX века. В Алжире, например, традиционные системы продолжают сохраняться в оазисах Адрара, а некоторые все еще используются для орошения.

Таможня располагалась у северных ворот. Ровно там, откуда приходят караваны. Ворота низкие, с квадратными башнями по бокам, а крепостная стена невысокая, толстая, сложенная из высушенного на солнце кирпича. Над аркой кто-то нацарапал ряд чёрточек и точек. Такого письма Марк ещё не видел.