— Знаю я, как ты работать будешь! — зло бормотала она, пересчитывая мешки и кадушки. — Воровать начнешь, а убытки на меня вешать. Я владею пекарней, значит, все штрафы мне выпишут. А ты ни при чем. Да полруки тебе, негодяй. Хочешь войны, будет тебе война.

1 Слово quinquennalis происходит от латинского — «пятилетний». В контексте римских профессиональных коллегий (включая коллегию пекарей) этот термин обозначал председателя или главу объединения, который избирался сроком на пять лет

Долина Соли (1) показалась на сорок шестой день. Марк знал это точно, потому что вел счет зарубками на палке. Цепочка оазисов в три дня пути, за которыми их снова ждал длинный переход по безводной пустыне.

Медного цвета горы, а у самого их подножия — сочная зелень пальм. Это место славится своими финиками. Здесь они крупные и сладкие. Тут вообще ничего больше нет. Финики едят, солью торгуют. Нищее, выжженное солнцем место. Верблюды подняли головы, втягивая ноздрями раскаленный воздух. Идущий первым трубно заревел и прибавил шаг.

— Воду чуют, — удовлетворенно сказал гарамант Масин.

— Вода — это хорошо, — обрадовался Марк.

Он высох за время пути, превратившись в палку. Есть не хотелось. Он лишь дремал, покачиваясь на верблюжьей спине. А вот чистая вода ему снилась каждый день. Марк и представить себе не мог, какая это роскошь.

— Не радуйся раньше времени, хозяин, — поморщился Масин. — Вода здесь — дрянь.

Он оказался прав. Колодец среди пальм дал мутную жижу, от которой сводило скулы. Марк глотнул и сплюнул. Горько-соленая, как рассол из бочки. Хоть огурцы соли.

— Пить можно, — философски заметил Берт и приложился к фляге. — Если не жалко брюха.

— Верблюдам сойдет, — невесело усмехнулся Марк. — А ты потерпишь.

— Потерплю, — ответил Берт и спросил. — Слушай, старший, а там, куда мы идем, тоже песок и жара?

— Там озеро, — мечтательно произнес Марк. — Огромное, как море. Вокруг хорошие земли, реки и пастбища. Растет зерно, много скота.

— А бабы? — жадно спросил Берт. — Бабы там есть?

— Полно, — сохраняя самый серьезный вид, сказал Марк. — Только они все черные.

— Да по мне хоть зеленые, — уверил его Берт. — Я после Лептис ни одной не попробовал. Скоро руки до крови сотру.

— Другое место потом сотрешь, — пообещал Марк. — Если я правильно их обычай понял, нужно из каждого племени по женщине взять. Так союзы скрепляются. Вот дикость, скажи.

— Почему это дикость? — обиделся Берт. — Я из франков. У нас тоже так мир заключают. Кунинги (2) дев берут из вражеских родов. А если война, то вдова убитого за победителя идет. Он так власть над тем родом закрепляет.

— А, значит, тебе не привыкать.

Марк совершенно успокоился. Вспомнил, как равноапостольный Владимир жену убитого брата Ярополка за себя взял. А древлянин Мал хотел взять Ольгу, вдову убитого им Игоря… Обычное, оказывается, дело.

Селение оказалось неописуемо бедным. Дома — кубы из глины и камня, со слепыми стенами. Плетеные циновки вместо дверей. Любопытная ребятня окружила гостей, щупая плащи и пояса. Взрослые смотрели равнодушно. У мужчин на поясах висели короткие ножи, на запястьях женщин — тяжелые медные браслеты. В остальном они не отличались ничем от тех, кого Марк видел на своем пути множество раз. Плотные платки и тюрбаны, пропыленная одежда и гноящиеся глаза. С ними объяснялись на дикой смеси нескольких наречий, помогая себе руками.

За селением, в плоской низине, лежат соляные ямы. Там красиво. Правильные белоснежные круги сверкают, словно замерзшие озера. Ям полтора десятка, каждая глубиной в человеческий рост и шагов десять поперек. Вода в них сочится из земли, а солнце выпаривает, оставляя только влажную соль. Слой в ладонь нарастает за несколько недель.

В ямах работают люди. Они голые по пояс, зато ноги замотаны кусками шкур. Не будь этого, кожу разъест до кровяных язв. Они выгребают серую кашу, укладывают в деревянные формы и оставляют на жаре. Через день каша твердеет, превращаясь в тяжелые конусы. Тесто, подумал Марк. Соляное тесто, только без печи. Рабочие темнее местных и двигаются вяло, берегут силы. Рабы?

Старшина солеваров, сухонький старичок со слезящимися глазами, принял гостей под навесом из пальмовых листьев. Он долго разглядывал посох Масина, на котором висели резные пластинки со знаком царя Бакура, но остался совершенно равнодушным.

— Царь далеко, — перевел Масин. — Мы давно не видели его силы. Хочешь соль, давай торговать.

— Чем тут платят? — спросил Марк.

— Железом, — ответил Масин, не дожидаясь, пока старик подскажет. — У них его нет. Стеклянные бусы тоже годятся. Красивая ткань. Медь. Да вообще все, кроме фиников и соли.

Торговались до заката. Марк все больше молчал и наблюдал, как работает Мирон, и радовался, что не полез со своими советами. Соль здесь невероятно дешева. Там, куда они идут, ее мало. Ее меняют на зерно, золото, слоновую кость и рабов. Взяли двадцать вьюков соли по восемь голов. Головы тяжелые, фунтов по двадцать. Гунн, вертевшийся рядом, тайком лизнул и тут же скривился.

— Невкусная, — пожаловался он. — Горькая, просто страсть.

— А ты укради, — хохотнул Гектор. — Сразу слаще покажется.

Вечером ужинали у костра, и тут Марка постигло еще одно открытие. Хлеб здесь пекли иначе. Сначала толкли просо, замешивали тесто. Разводили костер, а когда угли прогорали, раздвигали их и выливали тесто прямо на золу. Сверху присыпали той же золой и ждали (3).

— Пахнет вкусно, — Гектор принюхался. — Кажись, готово.

Марк отломил кусок, постучал по корке и принюхался тоже. Песок скрипел на зубах, но мякиш оказался хорошо пропеченным. Марк скривился, но мужественно съел, тщательно обобрав корку. В глиняной миске остывала каша из проса с мелко нарубленными финиками. Финики здесь отменные. Крупные, липкие, пахнущие медом.

Марк горестно вздохнул. Каша, хлеб, противная соленая вода. Судьба покорителя пустыни уже не казалась ему героической. Он мечтал о термах. Посидеть в горячем кальдарии, попотеть, а потом нырнуть в прохладную воду. Выйти из терм заново родившимся и нажраться до отвала тут же, в термополии. Прохладное вино из подвала, чечевичная каша… Нет, к демонам ее! Жареная рыба только с углей, ягнятина и рагу…

— Да какого меня понесло сюда? — простонал Марк. — Все золото мира не стоит рагу из утки. Крисп, я тебя люблю, старина. Домой хочу.

— Еще четыре недели, хозяин, — понимающе усмехнулся Мирон. — Так наш проводник говорит.

Он это слышал? Да-а, неудобно получилось…

Следующие дни Лета провела в трудах. Она сама себе не хотела признаться, что боится идти домой. Гулкое эхо пустой квартиры пугало. Даже сына она держала при себе допоздна, возвращаясь домой затемно. И там засыпала в обнимку со своим малышом.

От Сергия не было ни слуху ни духу. Лета знала только, что его приписали к тамошней пекарне. Это ж какой позор для уважаемого мастера! Из хозяина стать батраком, чуть выше раба. Она порывалась уехать к нему, да только не знала, как он ее примет. Туда ведь три дня в одну сторону, да оттуда три. А тут кто останется? Не на кого бросить пекарни, лавки и мастерские. От отца толку немного, от Фаусты чуть больше. Она всего лишь счетовод семьи, совсем юная матрона. Она просто испугается, когда умудренный жизнью муж на нее прикрикнет.

Не могла Лета уехать. Едва-едва успокоились люди, прознавшие про ее несчастье. Такой суд — клеймо на семье. Римская улица, где репутация значит все, подобного не прощает. Там, где еще недавно дела шли сами собой, теперь все было вязко, со скрипом. Плохо собирались деньги, с руганью давали на проверку накладные и книги доходов. Лета смертельно устала. Вот опять солнце идет к закату. Ее ждет еще одна одинокая ночь с маленьким ребенком в обнимку.

— Хозяйка! Хозяйка!

В таберну влетела Евфимия. Растрепанная, с платком на плечах. Растерянная до того, что назвала Лету так, как ее уже не называли. Домина — хозяйка, госпожа… Надо же! А прибежала в таберну Марка, потому что весь Спуск ходил сюда в случае нужды.