— Да хоть на дрова дай, — растерялся Феликс.

— Ни нуммия не дам, — заявила Лета. — Дрова Лукий привезет, и я сама с ним расплачусь. А привезет он их тогда, когда ты мне за израсходованные отчитаешься.

— Да что она творит, господин?

Феликс растерянно смотрел на магистра. Тот выглядел не менее растерянным.

— Ты, конечно, имеешь право так поступать, — осторожно высказался Либерий, — это ведь твоя пекарня. Но ты же сама не зарабатываешь ничего.

— Вот такая я глупая баба, — развела руками Лета. — Что с меня взять? А как мужа отняли, совсем дурная стала.

— Ей все равно, господин, — зло выплюнул Феликс. — Она же не теряет ничего! Все в большую пекарню за хлебом пойдут. Эта семейка всех за горло держит. Везде Марк в долях сидит.

— Не твое дело, — отчеканила Лета. — Мой долг хозяйки пекарни — склады анноны снабжать. А твой долг, Феликс, добросовестно управлять моим имуществом. Так чего сидишь? Иди и управляй. Но из моих денег ты не получишь ни нуммия.

— Я тебе устрою, сука! — Феликс вскочил и выбежал за дверь.

— Зря ты так, — Либерий, кряхтя, встал. — Сочувствую твоему горю, девочка, но не теряй головы. Ведь по тонкому льду идешь. Он и впрямь нагадить тебе может.

— Если нагадит, я его по камням размажу, — прошипела Лета. — Видел бы ты, как он в мою пекарню зашел. Будто вместо моего мужа хозяином стал. Как еще ноги мыть себе не заставил. Ублюдок! Схизматик проклятый!

Магистр недоуменно посмотрел в ее искаженное ненавистью лицо, укоризненно покачал головой и вышел прочь. Вино так и осталось нетронутым.

В день накануне Сентябрьских нон, в консульство Гонория в 13-й раз и Феодосия во 2-й раз (4 сентября 422 года н.э.)

Проверка пришла на следующий день. Писец коллегии, аппаритор от префекта анноны и два стражника. Лета подошла к пекарне с двумя свидетелями, кучей табличек и свитков. Те держал в охапке Секунд. Девушка спокойно наблюдала, как перевешивают выпечку, как аппаритор торжественно разломил хлеб, попробовал и заявил:

— Этот плох. Мякина и ячмень. Недозволенные вложения. Запиши это.

Потом он взвесил несколько хлебов, нашел недовес и снова приказал записать. Посмотрел на Феликса, а тот угодливо согнулся и заявил.

— Распоряжение хозяйки, господин. Это она велела. Чтобы сэкономить, стало быть.

Лета не говорила ни слова, а когда Тит попытался возмутиться, просто положила ладонь на его руку. И тот замолчал. Молчал до того самого момента, когда комиссия покинула пекарню. Лета подошла к торжествующему Феликсу и покровительственно похлопала его по щеке.

— Думаешь, наказал меня, дурачок? Думаешь, я теперь штраф заплачу? Правильно думаешь, эти штрафы по закону на мне. Только вот ты вернешь все до нуммия. Я еще и заработаю на твоей глупости. Ты ведь назначенный прокуратор, а значит, ответственность несешь за дурное управление. Думал, пока Марка нет, будешь грабить имущество его семьи? Да как бы не так. Мы сейчас повторно всё пересчитаем. Вдруг ты уже меня обокрал.

— Что-то я бронзовую форму не вижу, — громко заявил Тит. — Была отличная форма для белого хлеба. Где она?

— Была, — растерялся Феликс. — Только вот утром ее видел.

— А я не вижу, — продолжил старый пекарь. — И верхний жернов треснут.

— Да он и был такой! — завопил Феликс. — Я же показывал! Была трещина!

— Не знаю, не знаю, — важно надул щеки Тит. — В описи никакой трещины нет. Секунд, запиши: за время управления Феликса поврежден жернов.

— Это что же, — побледнел Феликс, — вы всю пекарню пересчитывать будете?

— До последнего зернышка, — уверила его Лета. — А как закончим, жди вызов в суд. Я тебя до костей обглодаю, дерьма кусок.

— Лета! Отец! Брат! — в пекарню влетел взъерошенный Прим. — И ты, Феликс, послушай! Убей тебя гром, схизматик проклятый! Папа Бонифаций к господу отошел…

В четвёртый день до сентябрьских ид, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый раз (10 сентября 422 года н.э.)

Римских епископов выбирали по-разному. Чем богаче и сильнее становилась церковь, тем свирепей разгоралась борьба за апостольский престол. Папа Дамасий, не поделивший кафедру с Урсином, нанял всякий сброд — гладиаторов, возчиков и могильщиков, после чего штурмом взял базилику, где укрылись сторонники его соперника. Сто тридцать семь трупов… В храме божьем… Мужчины, женщины, дети… После этого в Риме начались настоящие уличные бои, и убитых повезли телегами.

Непросто выбирали и почившего Бонифация, после чего император упорядочил процедуру выборов. Теперь, если два прелата будут рукоположены одновременно в результате противоборства, ни один из них не должен становиться епископом. Вместо этого должно быть проведено новое избрание, и папой станет тот, кто получит единодушное согласие (universitatis consensus). Выборы проводили дьяконы, пресвитеры и римский народ.

Сегодня он, народ, в полнейшем порядке стоит у ступеней Латеранской базилики и выкрикивает одно имя:

— Целестин!

— Целестина хотим!

— Целестин папа!

Воины городских когорт оцепили площадь, но вмешиваться необходимости не было. Жидкая шеренга Латеранской стражи держала порядок. Крепкие парни в черных плащах лениво болтали между собой и со знакомыми в толпе. По странному стечению обстоятельств все эти люди были из Субуры. Человеческую волну выплеснуло из нищих кварталов, что лежали у подножия холмов, и она заняла площадь у главной церкви Рима, вытеснив оттуда всех остальных.

Префект Флавий Альбин (1) выглядывал из дверей базилики, в бессильной злобе сжав зубы. Он страшился беспорядков. Страшился гнева императора, что непременно после этого последует. Но его опасения оказались беспочвенными (2). Субуранский сброд вел себя на редкость мирно, лишь где-то на краю площади голосили недовольные люди. Они пробовали выкрикнуть имя своего претендента, но их аккуратно провожали, почти не применяя насилие.

— Да кто там такой резвый? — он повернулся к принцепсу канцелярии. — Вроде бы Марк со Спуска уехал. В Субуре новый рекс?

— Регина, господин, — тонко усмехнулся чиновник. — Это его сестра. Очень хваткая баба. По ее приказу поймали с поличным плагиариев. Толпа забила их палками.

— Плагиарии? — поморщился Альбин. — Пусть… У нас вроде бы вчера судили одного. Он имеет к этому отношение?

— Сестра Марка объявила награду за голову сбежавшего, господин, — сказал руководитель канцелярии. — Его привели в префектуру из Транстиберима. Он там прятался. Девушка, которую он украл, показала на него. Судья приговорил негодяя к смерти.

— Регина? — поморщился Альбин. — Субура подчинилась женщине? С ума сойти. До чего же беспокойная семейка. Хотя… Вынужден признать, порядка там и впрямь стало больше. Срок моей магистратуры скоро заканчивается. Не буду их трогать.

— Да, господин, — угодливо согнулся принцепс. — Они смогли успокоить эту зловонную клоаку. Там почти нет разбоя, даже аренда подорожала.

Префект и впрямь хотел бы свернуть головы этим наглецам-плебеям, но благоразумно этого не делал. По древнему обычаю любая магистратура длилась год, а потому и префекты обычно управляли Городом именно столько. Редко дольше. Если правление было разумным, умеренным и эффективным, то «путь чести» вел сенатора дальше, в Равенну. Можно было стать консулом, наместником провинции или префектом претория. Власть! Огромная власть и богатство, которые окупят все расходы. И прежде всего — расходы на игры. Тяжкое бремя претуры обязательно для тех, кто хочет подняться выше. Путь чести, Cursus honorum, сильно изменился, но работает со времен Суллы. Нужно просто отсидеть на своем месте без особенных происшествий. А раз так, то смешные потуги семейки пекаря только на пользу префектам. Пока от этих людей больше пользы, чем вреда, им позволяют кичиться призрачной властью над вонючими переулками. Как только они перейдут черту, их прихлопнут, как муху…