— Да, тащи его сюда, — милостиво кивнул Галл. — При нем проверять будем. Жалобы на вас поступают. Воруете, сволочи.

Начальник склада явился незамедлительно, попытался было наорать, но был в предельно грубой форме послан. Галл заставил засыпать в складскую меру зерно, а потом пересыпал его в ту, что принес с собой.

— Видишь, куратор? — показал он. — На три пальца до положенного недостает. Порченой мерой зерно отпускаете. Менсор с нами пойдет, на суд епископа.

— Я префекту жаловаться буду! — позеленел куратор. — Это беззаконие.

— Жалуйся, почтенный, жалуйся, — Галл благодушно похлопал его по плечу. — Мое дело маленькое. Я вора поймал, начальству сдал. Пусть оно дальше думает. А ты работай, работай. Видишь, люди ждут. Меру я заберу с собой, а ты пока новую принеси.

— Да как ты смеешь так разговаривать со мной! — возмутился куратор.

— Да вот смею, — Галл притянул его к себе за тонкий лен далматики и взглянул в глаза свинцовым взглядом душегуба. — А не нравится, беги в префектуру жаловаться. Или в суд на меня подай. Это больше не твой город, дерьма кусок. Ты этого еще не понял?

1 Februa — ремни, нарезанные из шкуры только что принесённых в жертву козла и собаки. Собственно, от слова februare («очищать») происходит и само название месяца февраля.

2 До времен императора Грациана (убит в 383 г.) пехота воевала в тяжелом вооружении. В описываемое время армия Западного Рима настолько деградировала, что не имела и доли прежней выучки. Учения были редки. Множество пехотинцев в когортах не имели доспеха и не умели в нем сражаться. Некоторые части превратились в личные дружины военачальников. Вегеций считал это одной из причин, почему римлян били варвары.

К возмущению Марка, весовщик отделался поркой, штрафом и церковным покаянием, после чего вернулся к исполнению своих обязанностей. Марк ворвался в кабинет к архидьякону, чтобы выплеснуть гнев, но попал на небольшое производственное совещание.

— Заходи, — кивнул Целестин. — Хотел уж посылать за тобой, да ты сам пришел. Наверное, думаешь, мы тут Сатане продались, раз заведомого вора простили.

— Вроде того, — буркнул Марк, усаживаясь за стол. Он и здесь навел свои порядки. Стол архидьякона теперь Т-образный, для совещаний подходящий как нельзя лучше.

— Достойный Марк украшен множеством добродетелей и талантов, — мягко вступил Афраний. — Но предусмотрительность не входит в их число. Не стоит спешить, Марк.

— Почему? — насупился тот. — Он вор. А вор должен трудиться на рудниках.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Целестин. — Афраний, объясни.

— Видишь ли, Марк, — мясистое лицо нового диспенсатора было абсолютно серьезным. — Воровство — традиция давняя и уважаемая. Воруют все. Грузчики, весовщики, нотарии, кураторы… И даже сам префект подворовывает, хоть он и очень богат. Тебе этого не остановить. И мне не остановить. И даже сам непобедимый…

Тут Афраний вовремя прикусил язык и начал истово креститься. Чуть до оскорбления величия не договорился.

— Никому, в общем, не остановить, — поправился он. — Взяточничество и воровство — это не изъян государства, а его суть. Понимаешь?

Проклятье! Как просто. Марк понимал. Еще как понимал. Ведь в прошлой жизни было все то же самое…

— Разве пекари не воруют? — участливо посмотрел на него Афраний.

— Ну-у… — растерялся Марк и покраснел. — А что делать, если тебе зерна недодали, а урок требуют? А если дрова подорожали? Вот и приходится отруби в хлеб совать. И вес поменьше делать.

— И ты думал, я этого не знал? — усмехнулся Афраний. — Я должен был отправить твоего отца на рудники?

— Нам недодали, и мы недодали, — свирепо засопел Марк. — Нельзя испечь хлеб полного веса, если тебе не дали зерна.

— Вот и весовщик так думает, — с понимающей улыбкой кивнул Афраний. — Он ведь такой же раб своих весов, как пекарь — раб печи. Он по своему роду менсор, как и грузчик, и корабел-навикулярий. Он должен отдать долю нотарию, тот — куратору, а уж куратор… Не стану впустую колыхать воздух. Ты и сам все понял. Знаешь, даже богатейшие из сенаторов ропщут, ожидая юбилея правления императора. Их и в прошлый раз ободрали так, что они теперь считают своим долгом подкупить оценщиков земли и сборщиков податей. Они вернули себе всё, что отдали. Просто недоплатили в казну. И ты думаешь, август не знает об этом? Еще как знает. Но не отправлять же знатнейших людей империи на рудники. Так у него подданных и вовсе не останется.

Так вот почему Москву Третьим Римом называют, вздохнул Марк. Ну ни хрена ведь не поменялось. Коррупция — не язва на теле государства, а ее основа. Вытащи этот стержень, и вся вертикаль управления, спаянная страхом наказания и движением потоков награбленного снизу наверх, попросту рассыплется.

— Тогда надо воровать меньше, — хмуро сказал он, стыдясь самого себя.

— Так именно об этом мы и говорим сейчас, — совершенно серьезно кивнул Целестин. — Я предложил тридцатую долю писцам оставлять, а Афраний спорит. Говорит, мало. Нужно двадцатую хотя бы.

— Двадцатая — еще терпимо, — неохотно согласился Марк. — Можно пекарям объяснить. Но десятая… Это уже слишком.

— Про десятую даже речи нет, Марк, — поднял ладонь Афраний. — Это неописуемая наглость. Я тебе еще одну вещь скажу. Если мы уж слишком сильно придавим писцов анноны, они непременно отомстят. Опозорят и церковь, и папу. Август придет в ярость и вернет все к прежним порядкам.

— Поясни, — побледнел Марк.

— Например, возьмут какое-нибудь распоряжение блаженнейшего, — невесело усмехнулся диспенсатор. — Дождутся не слишком удачного, да и выполнят его буква в букву. И в результате корабли в Рим попросту не придут. Как тебе такое?

Итальянская забастовка, с тоской подумал Марк. Не венгерская, не норвежская, и даже не японская. Именно итальянская. И почему я не удивлен?

— Такое уже было, — хмуро подтвердил Целестин. — Почитай, как префект претория Филипп Араб стал августом, и как погиб юный, наивный император Гордиан. Просто корабли с хлебом пошли не туда.

— Я признаю, что был горяч, — сказал Марк. — Святой отец, я не прав. Пусть воруют, но не переходят грань. А я успокою пекарей, если господин диспенсатор угомонит «хлебные дома».

— Я склонен согласиться с Афранием, — заявил Целестин. — Двадцатая часть удовлетворит чиновную братию, но не даст ей чрезмерно нажиться. Люди умирают, Марк, а новых тессер мы выдавать больше не будем. Божьи жернова мелют медленно, но муку дают превосходную (1). Закончим на этом.

А ведь Афраний справляется куда лучше меня, ревниво подумал Марк, шагая в сторону Длинной. Я бы уже наломал дров. Да, навел бы порядок за полгодика, как в Субуре. Да только чиновничество Рима — многоголовая гидра. Всех в отхожей яме не перетопишь. Отрубишь одну голову, она вырастит две. Разве не так проходила борьба с бюрократией в Риме Третьем? Каждая новая попытка приводила только к оглушительному провалу.

Децима пила по-женски жеманно, едва пригубляя. Север, напротив, глотал крепкое пойло жадно, умудряясь при этом качать на коленях малютку Марцию. Марк тоже пил понемногу. Запутанный юридический клубок, который долгое время разматывал Виктор, наконец, сдался, показав свету все свои нити.

— Значит, так, — сказал Марк. — Ты, Децима, с точки зрения закона, в этом доме никто. Даже наследовать не можешь, потому что у тебя нет «права трех детей». Родила бы покойному мужу троих, могла бы получить хоть что-то.

— А приданое мое? — вскинулась Децима.

— Только если есть договор, — ответил Марк. — Приданое заберешь. Больше ничего.

— Не понимаю, — голос Децимы задрожал. — Мы вот с Севером хорошо придумали! Ложные похороны Онисиму устроим, в деревню его отправим, и делу конец. Я — единственный наследник сыну. У моего мужа братья были да померли в малолетстве. Больше никого. Пекарню продали бы и уехали прочь. Север не в коллегии, я тоже.