— А меня он чем купил? — хмыкнул вдруг Целестин, снимая с носа очки. — Чудо ведь сотворил. И не первое уже.

Африканские епископы за кодексы Евангелий едва не передрались. Воровских свитков, переписанных пьяными неучами, на руках бесчисленное количество. Оттого-то и множатся ереси, когда какой-нибудь дерзкий, горластый дьякон смутит толпу и становится епископом. Его просто выбирают.

— Надо с этим заканчивать, — вздохнул Целестин. — Да только как?

Он этого не знал. Единственный, по его разумению человек, который мог решить неразрешимое, пошел в бессмысленный поход, чтобы охмурить симпатичную деву. А блаженнейший папа потворствует ему. Хочет клин в Африку вбить, между Александрией и Карфагеном. Нет, чтобы делами в Галлии заняться. Вот где настоящая беда. Ее прелаты буйны и непослушны никому. Один епископ Арля Патрокл чего стоит. Епископов Рима не ставит ни во что, а себя мнит императором. В голову архидьякона заползла подлая мыслишка, связанная с отхожей ямой, но он ее от себя прогнал. Встал из-за стола и опустился на колени перед священным образом, висящим на стене.

— Помилуй меня, господи, — прошептал Целестин. — Чуть не согрешил смертно. В одном шаге стоял от того, чтобы душу свою погубить.

— Досточтимый брат, — в кабинет вошел секретарь и поклонился. — Его святость велит тебе делегацию епископов Сицилии принять. Он сегодня совсем хвор.

— Да, приму, — кивнул Целестин, не вставая с колен. — В трапезную их пока отведи.

Секретарь ушел, а архидьякон поморщился, словно от зубной боли. Он, человек, обладающий огромным могуществом, с точки зрения церковных правил стоял ниже, чем деревенский пастырь, служащий в разрушенном сарае. Как бы ни были велики возможности архидьякона, он все равно дьякон. А потому епископы, пришедшие, чтобы что-то просить, будут называть его своим возлюбленным сыном. А он их — отцами.

— В искушение гордыни впадаю, — вздохнул Целестин. — Но с этим надо что-то делать. Все с ног на голову поставлено. А ведь Марк предлагал новый титул ввести. Сardinalis — главный. И коллегию учредить, как у пекарей. Небольшую, человек на семь-десять. И чтобы только они епископа Рима выбирали. До чего хорошая мысль. Боже, милостивый! Дай здоровья отцу нашему Бонифацию. Ведь это его забота клириков смирять, не моя. Мое дело — хлеб запасать, подношения считать да имущество сторожить. А ведь если бы я кардиналом назывался, то епископы величали бы отцом. И руку целовали смиренно. Да-а…

Примикирий нотариев Иоанн стоял перед дверью императорских покоев, вытирая пот со лба. Неподалеку клубилась толпа евнухов, неодобрительно поглядывающих на вельмож, сохранивших свое естество. Это свита императрицы. Иоанн бросил на них взгляд и отвернулся. Стоявший рядом Аэций, недавно назначенный комитом доместиков, приложил палец к губам и легонько покачал головой. Заходить нельзя.

— Августа Плацидия у него.

— Проклятие, — выдохнул Иоанн. — Не пойду туда. От греха.

После смерти Констанция отношения брата и сестры стали принимать все более скандальный характер. Гонорий прилюдно хватал Плацидию за мягкие места и целовал в губы. Она играла им, не отталкивая, и это привело к тому, что ее власть неуклонно росла. Гонорий сестре не отказывал ни в чем. Партия императрицы усилилась при дворе невероятно. Любимец Плацидии комит Бонифаций и готы из ее свиты вели себя нагло, не обращая внимания ни на кого. Они делали, что хотели.

Из-за двери раздавались смешки и игривые женские вскрики. Иоанн тоскливо посмотрел на гору таблиц в руках и горестно вздохнул.

— Бонифаций дал воинов? — шепнул Аэций, и примикирий только покачал головой.

— Все плохо, высокородный, — так же тихо ответил Иоанн. — Магистриан (1) из Африки чудовищные вещи пишет. Как бы нам Испанию не потерять. И Африку заодно.

— Да что ты такое говоришь? — побледнел Аэций. — Бонифаций мятеж поднял?

— Нет, не поднял, — покачал головой Иоанн. — Просто не исполняет ни одного распоряжения из Равенны.

— Кастин в Испанию больше десяти тысяч повел, — задумался Аэций. — Да еще и готы к нему подойдут. Должен добить вандалов. Силингов извели в прошлом походе, теперь и асдингов с аланами изведем.

— Дай-то господь, — уныло произнес глава канцелярии. — У меня на редкость плохие предчувствия. Магистр армии перессорился, с кем только мог.

— Да, он не самый приятный человек, — понимающе оскалился Аэций.

Смешки за дверью затихли, и придворные приложили ухо прислушиваясь. Не зайти бы в самый неподходящий момент. Но нет. Голоса забормотали что-то неразборчиво-деловитое.

— Идите, господин, — кивком показал Аэций и решительно постучал.

Иоанн вошел и поклонился детям великого Феодосия. Гонорий сидел с кубком вина, а напротив него расположилась сестра, Галла Плацидия. Ей тридцать восемь. Она тонка в кости, у нее треугольное лицо с острым подбородком. Императрица одета в пурпурное платье, на шее — широкое ожерелье, а голову венчает расшитая жемчугом диадема. Она довольно мила, чего нельзя сказать о ее брате. Гонорий за последние годы обрюзг, его ноги стали похожи на столбы, а живот лежит на коленях. Он страдает водянкой, от которой периодически задыхается. Потому-то почти все время находится в своих покоях. Ему нечасто докучают заботами государства. Прежние императоры изрядно потрудились, и чиновный аппарат все еще работал четко, как водяная клепсидра.

— Чего тебе, Иоанн? — лениво повернулся к двери Гонорий. — Это не терпит?

— Не терпит, ваше величество (1) — решительно ответил начальник канцелярии. — Божественной волей августа магистр Флавий Кастин был послан в Испанию, а комиту Бонифацию предписано оказать ему помощь. Увы, государь. Ни воинов, ни хлеба наша армия из Африки не получает. Ни единого воина и ни одного модия хлеба.

— Да ты что такое говоришь? — нахмурился Гонорий. — Это не может быть ошибкой? Как смеет Бонифаций так себе вести?

— Его оболгали, государь, — Плацидия мягко положила ладонь на руку брата. — Бонифаций — отважный муж. У него много завистников, но он верен тебе.

Вместо возражений Иоанн сделал шаг вперед и с поклоном передал письмо. Гонорий раскрыл таблицу и, чем дальше, тем больше он наливался кровью. Дочитав, бросил таблицу сестре.

— Он верен мне? Правда? Это его ты прочила в магистры армии? Почитай, сестрица, что творит твой любимчик.

Галла Плацидия впилась глазами в письмо…

'Господину моему, преславному и достопочтеннейшему, светлейшему мужу Флавию Гельвидию, магистру оффиций, Экдиций, дуценарий схолы агентов по делам, из Карфагена, со всяческим почтением и нижайшим поклоном.

Спешу донести светлости твоей о том, что видел в провинции Африка.

Бонифаций, комит Африки, по прибытии в Карфаген не оказал содействия, которого ждал от него магистр армии Кастин, готовящий поход против вандалов и аланов в Испании. Хлеб анноны для довольствия войска из складов Карфагена и Гиппона отправлен не был, хотя суда стояли готовые в порту ещё с мартовских календ. Своих букеллариев, о которых было писано в рескрипте, комит к войску тоже не послал, сославшись на нужду оборонять провинцию от набегов мавретанских племён. Причина не лишена оснований, но, полагаю, она лукава.

Люди из канцелярии комита говорят, что между Бонифацием и Кастином давняя вражда, ещё со времён спора о преемстве власти после кончины благочестивого августа Констанция. Бонифаций назначением соперника весьма уязвлен, а потому помогать его возвышению не желает. И даже рескрипт императора при этом готов не исполнить.

Должен также донести светлости твоей, что власть комита в провинции растёт помимо войска. Бонифаций часто принимает у себя сенаторов и крупных землевладельцев Африки и Нумидии, устраивает для них пиры, выслушивает их жалобы на сборщиков податей и нередко берёт их сторону против фиска. Взамен они шлют ему дары, ссужают деньгами и хлебом, а иные и вовсе держат при нём своих людей вместо того, чтобы держать их при проконсуле. Проконсул Африки об этом знает, но воли комиту не противопоставляет. Нечего ему противопоставить. Сила Бонифация в провинции такова, что и сам проконсул считается с ним больше, чем с указаниями Равенны. Боюсь, светлость твоя, что комит Африки становится в этих землях властью более действительной, чем власть государя нашего.