За пятнадцать дней до мартовских календ, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый раз. (15 февраля 422 года н.э.)

На Палатине сегодня не протолкнуться. У пещеры Луперкал, той самой, где, по преданию, волчица нашла Ромула с Ремом, уже принесли в жертву козла и собаку. Знатные юноши из коллегий Фабианов и Квинктилиев, голые, если не считать ремней из свежесодранной козьей шкуры, мазали лбы кровью жертвенного ножа, а после стирали её шерстью, вымоченной в молоке. Они громко смеялись, ведь Луперкалии — это радость. Этот праздник несет урожай, плодородие и очищение.

— Дорогу! Дорогу луперкам! — орал какой-то толстяк, расчищая путь локтями.

Из пещеры выбежала ватага молодых сенаторов, размахивающих февруальными плётками (1). Толпа взревела и подалась вперёд. Женщины выстраивались вдоль их пути и подставляли под удары ладони и плечи. Молодые, старые, рабыни, свободные, всё равно. Кто-то принимал удар с визгом, кто-то с достоинством, а кто и хохоча в голос.

— Меня!

— Меня!

— Меня ударь! Легких родов хочу!

Громче всех визжала Фауста, с помощью Марка, Прима и его братьев вылезшая в первый ряд. Ее окружили плотным кольцом. Не приведи бог, ударят или толкнут. Фауста забеременела сразу же, ей к лету рожать. Девчонка, которой шел пятнадцатый год, кричала, поминутно крестилась и жадно тянула руки, мечтая получить удар ремня из теплой, еще пахнувшей кровью козлиной шкуры.

— Меня, господин, меня!

Она так горячо умоляла, что голый юноша с изысканной прической хлестнул ее плеткой. Перемазанные кровью жрецы-луперки бежали через людское море, хохоча и рассыпая удары налево и направо. Они обегут Палатин и вернутся к пещере. Так делали со времен Ромула, именно поэтому Рим и стоит неколебимо. Ни один, даже самый набожный император не смел запретить любимый народом праздник. Да и папы на этом не настаивали. Поклонение идолам есть? Нет. Значит, и беспокоиться не о чем. Это всего лишь еще одно зрелище, вроде театра. Голоса особенно набожных христиан тонули в воплях разгоряченной толпы. Власти не спешили. Не приведи бог после запрета Луперкалий случится неурожай. Да разъяренные люди разорвут их голыми руками.

Марк с Примом вытащили счастливую Фаусту из толпы и повели домой. Лицо юной женщины сияло счастьем. Теперь-то она родит легко, не как Лета, которая пролежала две недели, произведя на свет юного Тита.

— Марк, — толкнула она брата. — А ты зачем велел сестре лежать и лед держать на животе? Лед ведь немыслимых денег стоит. А ей его каждый день привозили. Правда, зачем?

— Она чуть кровью в родах не истекла, — нахмурился Марк. — Если бы встала, кровотечение открылось. Лед заставляет матку сжиматься, и кровь останавливается.

— Да ты откуда знаешь такое? — ахнула Фауста, уставясь на брата изумленным взглядом. — Тебе ученый лекарь сказал, да?

— Лекарь, — подтвердил Марк. — Самый ученый, из Александрии.

Звонкий голос колокола Латеранской базилики остановил толпу. Войлочные колпаки слетели с голов, и люди начали истово крестить лбы, бормоча молитвы. Веселому Латерану вторил густой бас святого Климента. Это второй колокол, отлитый в мастерской Марка, и теперь папа всерьез раздумывался о постройке колокольни. Сейчас колокола висят у дверей на деревянной перекладине.

— На службу надо сходить, милая.

Прим потянул перемазанную в козлиной крови Фаусту к церкви. Он специально отпросился сегодня, чтобы жена получила благословение луперков. Отец Исидор отнесся с пониманием. Многие пресвитеры Луперкалии осуждают, но ведь все бабы легких родов хотят. Удар февральского ремня для этого — самое верное дело.

Марк попрощался с сестрой и зятем и пошел на службу. Бывший куратор Афраний, а ныне диспенсатор вспомоществования бедным повел дела железной рукой. А Марк… Марк получил невнятное звание папского легата. Он теперь посланник, облекаемый ровно той властью, что требовалось для какого-нибудь дела. У него есть мандат с печатью епископа, и с ним он почти неуязвим. Марк не в обиде на невысокий чин, и на то у него имелось целых две причины. Первая: по весне все равно плыть в Африку. И вторая: ему как платили три дюжины золотых в год, так и платят. И устройство новых монастырей тоже оставили на нем, как и все виллы Лация, которые он обихаживал одну за другой. Где менял управляющих, где пугал, а где, если тот был толков, но жаден, попросту покупал.

Марк быстрым шагом дошел до Спуска Скаура, но остановился в задумчивости и пошел в противоположном направлении. Ему на Марсово поле. Там, у портика Октавии — самый большой «хлебный дом». И самый проблемный. Многолетние злоупотребления не вывести указом епископа. Десятки нотариев и весовщиков-менсоров кормились с должностей поколениями. Они не собирались сдавать позиции, устраивая саботаж и распуская сплетни. Система анноны работает столетия, и других нотариев и менсоров в Риме попросту нет. Потому-то и не гнали всех поганой метлой, обходясь пока что контролем и точечным вразумлением.

Марк протолкался через злобно орущую толпу. Здесь уже забыли о празднике. Униженные люди стояли в очереди к надутому спесью нотарию, рядом с которым скучал посланник районной диаконии.

— Тессера недействительна, — заявил нотарий, сверяясь с толстой книгой.

— Да как недействительна? — в голос завыл крепкий мужик с натруженными руками. Его хитон в разноцветных пятнах. Красильщик, видимо. — Я всегда был в списке!

— Да, ты был в списке, — не стал спорить нотарий и повернул голову в сторону клевавшего носом дьякона. Тот вышел из дремы, взглянул в книгу и заявил:

— Да, недействительна твоя тессера. Ты где ее взял? Купил? Мы подняли старые таблицы. Не было там тебя. Иди к магистру своего вика и к дьякону титула. Эти люди проверят твою семью. Если скажут, что у тебя работы нет или детей уж очень много, то попадешь в список диаконии. Там будешь марциану и хлеб получать.

— Так он же мне эту тессеру и продал! — завопил красильщик, тыча в нотария.

— А ну, вон пошел, негодяй! — заорал в ответ писец анноны. — Не то в суд тебя отведу. Там свои слова повторишь! Я с тебя за урон чести такой штраф потребую, что не обрадуешься!

Красильщик ушел, поливая бранью все власти, какие только есть на свете, а на его место встал тощий старик с трясущимися руками.

— Проходи на выдачу, — почти не глядя, сказал нотарий, и тот побрел получать свой паек, стуча посохом.

Люди пошли один за другим. Они плакали, кланялись, умоляли…

— Вдова? На выдачу!

— Семеро детей! Есть в списке. Дьякон ходатайствовал. Иди получай.

— Недействительна! К своему дьякону иди. Так ты эллин? К причастию не ходишь? Тогда проваливай. Не положено.

Марк, закусив губу, смотрел, как на его глазах ломаются людские судьбы. В Риме есть бездельники, но их немного. Чаще паек получали простые работяги, для которых он был немалым подспорьем. Немного оказалось и тех, кому этот хлеб погоды не делал. Они поворчали, да и махнули рукой. Даже Зоя, которая кормилась с тессеры, украденной у мертвой старухи, вылетела из списка. Как ни голосила она, как ни просили за мать сыновья, Марк открестился от всего. Сказал, что больше не распоряжается выдачей хлеба. А ведь просители шли день и ночь. Их разбрасывал Секунд, посылая кого в диаконию, а кого и лесом. Марк бы так не смог.

— Ну, Афраний, ну помог, — бормотал Марк, глядя, как иной отец семейства уходит прочь несолоно хлебавши. — Ведь даже от такой сволочи, как ты, польза есть. Я бы уже в петлю полез, хоть и сам все это затеял.

Гомонящие толпы народа напоминали катящихся по улицам ежей. Что ни слово — нож острый, что ни взгляд — гуннская стрела. Злы люди. Осаждают приходы и магистров своих кварталов. Они просили хлеба… хлеба… хлеба…

Марк вздохнул и пошел в коллегию. Там сегодня ежемесячный пир мастеров. Его туда позвали. Ведь как никак, он по роду своему пекарь, да и важные вопросы у совета к нему имелись.