Меняла смотрел в глаза этой совсем юной женщины и молчал. В голове его царила форменная сумятица. Множество слухов, догадок и выводов умудренного жизнью человека перепутались в колючий клубок. У него не было времени разобраться с этим. Нужно подумать, посоветоваться с людьми. А эта девчонка говорит ему в лицо, что готова стать ему врагом. Девчонка? Хм… Не та ли, что пошла по стопам брата и устроила публичную расправу над разбойниками? Та, что совсем недавно помогла избраться папе? Ее заполучить во враги? Ну уж нет. Павел вдохнул и как можно спокойней ответил.

— Я верный друг Марка и его семьи, госпожа. Я проверил информацию о его смерти. Это вранье. Вы получите деньги по депозитуму в любое время. Либо, если всей суммы у меня не будет, вы получите соответствующее обязательство.

— Ответ правильный, — улыбнулась Лета и пошла к двери. — Я испытывала тебя, меняла. Мне не нужны деньги. Мы снова друзья, поэтому я никому не расскажу, откуда в Риме появились золотые солиды, выбитые расколотым штемпелем.

Лета вышла на улицу. Ее сердце пело от радости. Угрозу про фальшивые монеты она берегла. Марк попросил душить этого человека только в случае крайней нужды. Что же, даже если они и проиграют суд, будет чем заплатить. И ей не пришлось пугать старика и рвать с ним окончательно. Он еще пригодится.

Суд состоялся в полдень следующего дня, и судья откровенно скучал. Он хотел обедать. Его ждали термы и игра в линии. Кто работает так поздно?

— Исходя из представленного в книгах откупщика Ремигия, — бубнил Виктор. — Исходя из расписок, мы видим, что означенный Ремигий завысил лихву. Он нарушил законы августов, господин. Нет выдачи шестидесяти солидов. Есть сорок восемь! Извольте взглянуть.

— Манцепс Ремигий, тебе дозволяется говорить, — зевнул судья.

— Это к делу не относится! — заверещал Ремигий. — Протестую!

— Относится, — отмахнулся судья. — Если это будет доказано, суд уменьшит долг. Ты, Флавий Виктор, чего добиваешься? Ты меня два часа держишь.

— Я намерен подать иск о лихоимстве, господин, — поклонился Виктор.

— Так подай его! — не выдержал судья. — Это отдельный иск и отдельный суд. Зачем ты тянешь время. У тебя все?

— Нет, господин.

Виктор утер обильный пот. Он ведь и впрямь тянул время. И вот, дождался. Через толпу зрителей пробился Прим, который тащил за руку двух женщин. Одна — совсем молодая, с ребенком на руках, а вторая — старая, седая как лунь. Они остановились, и Прим кивнул Виктору. Тот подошел к стекольщику и положил ладонь ему на плечо.

— У меня есть свидетель, что заемщик пытался отдать долг, но не смог. А раз так, иск о просрочке не может быть удовлетворен.

— Давай его сюда, — проворчал судья. — Ты адвокат, Виктор. Закон августа Константина знаешь. Показания одного свидетеля не принимаются. И кто он? Ты, парень?

— Нет, господин, — заявил Виктор, покосившись на Прима. — У меня два свидетеля и, увы, оба женщины. Прошу прощения, лучших у меня нет. Тем не менее хоть обычай и постановления церковных соборов предписывают женщинам молчать в суде, я прошу такое свидетельство принять. Обе матроны не осуждались за прелюбодеяние, поэтому их свидетельство может считаться надежным.

— Пусть говорят, что видели, — неохотно кивнул судья. — Кто первый?

— Я, господин, — робко сказала благообразная старушка, повинуясь жесту Виктора. — Меня зовут Канопа, я живу напротив таберны господина Ремигия. Это было в последние иды. Я видела из окна человека, который долго стучался в дверь, но ему не открыли. Господина Ремигия тогда в лавке не было.

— Ты можешь узнать этого человека? — оживился судья.

— Да, господин, вот он, — старушка уверенно показала на стекольщика.

— Та-ак, — протянул судья. — Кто второй свидетель?

— Я, господин, — вперед вышла молодка с ребенком. — Меня зовут Евпраксия. Я сидела в лавке напротив. Мой муж торгует посудой. Я тоже видела этого человека. Он стучал в закрытую дверь таберны, а потом ушел.

— Таким образом, господин, — заявил Виктор, — просрочки по долгу нет, потому что кредитор не принимал оплату. Мелантий готов прямо сейчас внести два солида. Под печать в присутствии суда.

— Да кто вообще верит бабам! — заревел Ремигий. — Они вообще не должны свидетельствовать. Это беззаконие!

— Манцепс Ремигий, — судья налился кровью. — Не смей говорить без разрешения! Женщины не лишены права свидетельствовать. Это осуждается обычаем, но не запрещено законом. А ты у нас, оказывается, мошенник и клеветник. Раньше таким, как ты, клеймо на лоб ставили. Истец! Ты намерен подать иск?

— Несомненно, господин, — поклонился Виктор. — Лихоимство, клевета… Я подам иск уже завтра.

— Суд готов огласить решение! — чиновник префектуры выпрямился в кресле. — Иск откупщика Ремигия отклонен. Сумму долга надлежит уменьшить до сорока восьми солидов. Все свободны.

Лета облегченно выдохнула. Еще один иск? Пусть так, хоть это займет не один месяц. Они измочалят Ремигия в судах. Зато платить по чужому долгу не придется. Что по сравнению с этим две подкупленные Примом свидетельницы? Это же Субура, они согласились работать за еду.

Письмо Севера она так никому не показала. Пусть останется загадка. Еще один человек должен сделать свой выбор. И если его выбор окажется неверным, придется пролить кровь. После того, что произошло сейчас в зале суда, у Марка не осталось ни единого шанса. Его убьют ровно в тот момент, когда он сойдет с корабля.

1 Имя префекта Рима 422 года неизвестно. Альбинами звали нескольких человек из рода Дециев, занимавших этот пост в первой четверти V века.

2 Письмо святого Августина свидетельствует, что выборы папы Целестина прошли исключительно мирно. Цитата: «Господь Бог наш, как мы слышали, поставил тебя на тот высокий престол, который ты занимаешь, без разделения Его народа».

Если бы Лете раньше сказали, что она будет рыдать от счастья, увидев бранное слово, сроду бы не поверила. А она рыдала, прижимая к себе амфору, словно собственного ребенка. Остроумец Север нацарапал «mentula», что означало не просто мужской корень, а самое вульгарное и грубое слово, каким его только можно было назвать. Лета взяла со склада несколько амфор для термополия и домашних надобностей. И эту в их числе. Она вытерла слезы, сковырнула пробку и опрокинула ее над горшком, который уже обтянула кисеей. На ткань одно за другим посыпались золотые кольца. Грубые, даже уродливые, с шипами литников.

Север — плохой ювелир, зато контрабандист хороший. Сороковую долю на таможне возьмут, а это не так уж мало, когда на счету каждый нуммий. Хуже другое. Если прознают, что пошло золото в количестве, власти немедленно заинтересуются. И уплати ты хоть все налоги на свете, они найдут, какой повинностью тебя обременить. Сделают так, что не отвертишься. Быть богатым в Риме хорошо, но страшно. Потому-то умные люди не стремятся показывать свой достаток. Насильно включат в коллегию, и будешь платить по круговой поруке, пока не станешь как все. А над сенаторами и вовсе висел вечный страх обвинения в измене и конфискации.

— Тут фунтов пять с лишним — шептала счастливая Лета, перебирая масленые кольца. — Солидов под четыреста. Теперь точно продержимся. Самые рискованные долги закроем, если понадобится. Только нельзя, опасно… Будем жить так, словно нет у нас этого золота. Пока брат не придет. Он придумает… Он все решит… Марк, да где же ты?

Пески закончились незаметно. Просто однажды утром Марк понял, что под копытами верблюда все чаще появляется клочья жесткой травы. Вдоль тропы появились сухие кусты, а в них возились мелкие, невзрачные птички. После многих недель созерцания безжизненных пустошей это было так странно, что Марк даже остановился.

— Птицы, — прохрипел он. — Глазам своим не верю.

— Рано радуешься, хозяин, — остудил его Масин. — Скоро пойдут колючки. Они куда хуже, чем песок.