— Сурово у вас, — присвистнул Марк, глядя на одухотворенное лицо Берта. — Но я разрешаю не вешаться. На том свете мне такие жертвы без надобности.

— Пойдем, хозяин, — потянул его за руку Урсик. — Мирон зовет. Надо с делами разобраться.

Купец сидел на тюке, протирая от крови длинный кинжал. Рядом — полупустой колчан и лук с порванной тетивой. Приказчик Мирона сидел, прислонившись к лежащему верблюду. Он зажимал окровавленный живот, а лицо покрывала мертвенная бледность. Здесь таких хватало.

— Девять щитоносцев, — хмуро сказал Урсик, показывая на трупы. — Четыре стрелка, три погонщика, приказчик, купец, дьякон. Этих нужно сейчас хоронить, пока не раздуло на жаре. Еще раненые есть. Двое до утра не доживут. Еще трое… не знаю. Как боги решат.

— Понимаю, — прикусил губу Марк.

Убитых несли в сторону, укладывая рядком. Своих завалят камнями, нумидийцев бросят как есть. Грифы и шакалы хорошо попируют сегодня.

— О вдовах позаботимся, — сказал Марк. — Мои все до одного не женаты. Младшие сыновья и сироты. По таким не плачут.Сколько мы здесь простоим?

— Неделю, — прикинул Урсик, — не меньше. Иначе верблюдов растеряем в дороге. Да и с ранеными полегче будет. Кому умереть — умрет. Остальные поправятся.

— Надо в это племя наведаться, — заявил Марк.

Горячка боя понемногу отпускала, и теперь левый бок горел огнем. Пара ребер сломана точно.

— Не пойдем, хозяин, — покачал головой Урсик. — Я знаю, кто это. Видишь узор на щитах? Сильный род австурианов. До их оазисов неделя пути.

— Не сейчас, так потом, — упрямо заявил Марк. — Гарамантов туда пошлем. Под корень крапивное семя. Иначе не будет нам житья на этой дороге.

Славнейший муж Флавий Меммий Руфин находился в пути с раннего утра. Дрожь карруки (1) на камнях уже вытрясла из него всю душу. Но он держался, с любопытством разглядывая окрестности. Долина реки Баграда, что кормила хлебом половину Италии, — благословенное место. Поля тянутся по обе стороны дороги, насколько хватает глаз. Пшеница уже отошла, неровно сжатая стерня желтеет под солнцем. Ближе к холмам зеленеют ряды олив. Они уходят вдаль бесконечными террасами, скрываясь за горизонтом. Все возвышенности, все неудобья засажены этим деревом. В Проконсульской Африке нет ни клочка пустой земли. По дороге тянутся телеги с зерном. Они едут в сторону города — к гигантским складам анноны, откуда хлеб загрузят на корабли, идущие в Остию.

До чего же богатая земля, подумал Меммий, уже не первый раз за сегодня.

Громада Карфагена показалась темной тучей на горизонте. Потом в ней проступила гряда арок — акведук, идущий от далёких Зиквенских гор. Он нёс воду через добрую сотню миль холмов и долин, то взбираясь на опоры высотой в полсотни локтей, то прячась под землю глиняными трубами. Меммий невольно присвистнул. Римские акведуки куда короче, чем этот грандиозный памятник прежнему величию империи. Император Адриан лично распорядился его построить. До этого Карфаген пил из цистерн и колодцев.

Следом за акведуком из дали выглянул холм Бирса, цитадель древнего пунийского города, а ныне сердце города римского. На самой вершине белел мрамором Капитолий. На месте святилища пунийского Эшмуна теперь стоял храм Юпитера, Юноны и Минервы. Ниже по склонам Бирсы краснели черепичные кровли богатых домов. Левее, у самого подножия холма, темнели стены амфитеатра, а рядом с ним угадывались прямые линии цирка, где, карфагенская чернь сходила с ума от скачек.

Чем ближе к городским воротам, тем гуще становилась толчея. Телеги с зерном и маслом. Ослики, нагруженные кипами шерсти. Стада коров и коз, которых вели на бойни. Густое облако незнакомых слов накрыло сенатора с головой. Как будто здесь не Рим. Меммий уже привык, что карфагенский диалект — какая-то ядреная смесь: латынь мешалась с наречиями пустынных варваров и пунийским говором. Даже природные римляне, родившиеся здесь, отличались особым, тягучим африканским акцентом. Меммий не всегда разбирал сказанное с первого слова.

Каррука уткнулась в скопление телег у ворот, и сенатор поморщился. Объехать их нет никакой возможности. Дорога одна, и она упирается в единственного писца и двух стражников, лениво обнявших свои копья. Придется ждать, и Меммий Руфин смирился. Люди вокруг него перекрикивались, махали табличками с вилл, что-то доказывали писцу. Тот устало кивал, а потом либо равнодушно ставил печать, либо отправлял телегу на досмотр. Повозку сенатора пропустили сразу, едва взглянув.

Этот город строили заново, а потому здесь нет и намека на кривые улочки, заставленные глинобитными хижинами. Напротив, Карфаген — римский город, где и следа не осталось от пунийского наследия. Прямые улицы, упирающиеся в форумы, правильные кварталы одинакового размера, базилики, еще не переделанные в церкви. Карфаген слегка похож на Капую и Неаполь, но те в сравнении с ним очень малы. Даже высотные дома тут есть, но они не выше четырех этажей. А потому воздуха и света здесь куда больше, чем в проклятой богами Субуре, где царит вечная полутьма.

Гавань сенатор не видел, но запах соли и крики чаек выдавали близость воды задолго до того, как показалась морская гладь. Меммий, подъехав ближе, невольно залюбовался: две гавани соединены узким каналом. Одна прямоугольная, плотно забитая купеческими судами, и другая — почти идеально круглая, с кольцом крытых эллингов вокруг. Это военный порт, и в центре его остров. На острове угадывались какие-то здания, но порт давно не видел того флота, что когда-то охранял эту часть моря. Несколько либурн покачивались на волнах, но это лишь жалкие остатки былого величия.

Резиденция комита Бонифация оказалась недалеко, в старом дворце проконсулов у подножия Бирсы. Время не пощадило его. Колонны чуть различались по оттенку камня, они ремонтировались в разные эпохи разными мастерами. На ступенях толклись воины — все больше варвары. Готский говор мешался с латынью, а у коновязи, пристроенной прямо к мрамору портика, фыркали десятка два лошадей.

— Доложи комиту, — сказал Меммий подошедшему привратнику. — Сенатор Флавий Меммий Руфин просит принять.

Привратник, неторопливо оглядев гостя, кивнул и исчез за дверью. У входа, прислонившись к косяку, скучали двое вооружённых готов, явно не торопившихся уступать дорогу целому сенатору Рима. Они смотрели с любопытством, ясным взглядом ребенка. Так всегда смотрят варвары. Ни малейшего страха перед сенатором, ни даже почтения они не испытывали. Меммий Руфин почувствовал себя уязвленным. Он для них — никто. Это читается с одного взгляда.

— Высокородный ждет, — слуга появился быстро.

Меммий стоял перед комитом Африки, приложив руку к сердцу. С его лица не сходила сладкая улыбка. Он уже вручил свой дар и теперь удостоился места за столом. Комит махнул рукой, приглашая сесть напротив. Воины не едят лежа, как пристало высшим. Им несвойственна благородная ленца человека, чья семья пятое поколение живет на вилле. Они жадно хватают куски и запихивают в рот, как будто боятся опоздать. Бонифаций именно таков.

Меммий сел за стол и потянул руку к кубку. Он не прочь перекусить с дороги. Отхлебнул, покатал вино по языку. Сицилия. Тут, в Африке хорошего вина нет, только гнусное пойло для солдат. Сенатор придвинул к себе блюдо с бараниной и начал неторопливо жевать перченое мясо. Судя по количеству специй, комит не бедствовал.

Бонифацию за сорок. Он крепок. Плечи борца, руки, перевитые мускулами, и мощные, костистые кулаки. Знаменитый боец, ранивший в бою рекса готов Атаульфа, он и сейчас очень силен. Хриплый голос, сорванный в сражениях, сегодня звучит мягко. Комит выпил, а потому благодушен.

— А ты чего перебрался в Африку, сенатор? — спросил он, когда положенные слова были сказаны, тосты за обоих императоров выпиты, а новости из Италии обсуждены.

— Климат подходящий, — уклончиво ответил Руфин. — Супруге лекарь порекомендовал жить здесь. Она страдает разлитием черной желчи. Да и порядка под управлением высокородного комита в Африке больше…