— Пошел! — скомандовал Марк, жадно выискивая последнюю цель. Нет, не видно вождя…

Гунн вскочил на попону, держа натянутый лук. К нему бросился бербер, но упал, получив стрелу в грудь.

— Хорошо Купидон учил, — хмыкнул Гектор.

В двадцати шагах от Марка бился Берт. Копье непривычно ему, зато привычен нож. Он играет им, перебрасывая из руки в руку, уходит от копья танцуя. На обожженном лице играет зловещая улыбка. На мгновение Берт замер, и бербер с радостным воплем провалился в ударе. Германец схватил рукой древко и широким махом распорол горло врага. Тот захлебнулся черной кровью, захрипел, упал на колени, а рухнул потом лицом вниз. Того, что бросился на Берта сзади, застрелил Марк.

— Я тебе опять должен, старший, — оскалился германец.

Его люди держатся кучно, отбивают атаки прорвавшихся, но наперед не лезут. Бандиты, не воины.

— Держать строй! — надрывался Урсик, сам орудуя копьем в общей свалке. — Не давай им груз растащить!

Марк, воспользовавшись короткой передышкой между наскоками, снова вздернул арбалет.

— Да где же ты, сволочь? — выискивал он царя.

— Воспоем псалом семнадцатый, братья! — заревел сзади епископ Лев.

Святой отец замахнулся посохом. Не выдержал. Молодой ведь мужик, сильный, как вол. Разбойники до них уже добрались. Посох у его преосвященства на загляденье: выточен из каменного дуба, покрыт резьбой, на конце — шар. Марк подарил. Как знал…

— Перепоясываешь меня силою для войны и низлагаешь предо мною врагов моих!

Лев снес ударом посоха щуплого бербера с длинным ножом. Орал срывающимся голосом. На каждый удар — одна строка:

— Ты обратил ко мне тыл врагов моих! — Хрясть. — И я истребляю ненавидящих меня! — Хрясть. — Они вопиют, но некому спасти!

Не каждый щит выдерживал удары святого отца. Берберы — народ тонкий, мелкий и жилистый. Здоровяк Лев сносил их своим напором. Крушил кости, но никогда не добивал. Не брал грех на душу.

— Ко Господу — но Он не отвечает им! — Хрясть. — Я рассеиваю их, как прах пред лицом ветра! Как грязь на улицах попираю их!

— Силен епископ! — захохотал Берт, отрубив тесаком руку копьеносцу.

Сириец с клеймом на плече захрипел и упал. Кто-то из свалки метнул копье, пронзив его насквозь. Рубившиеся рядом с Бертом дезертиры выплевывали ругательства. Марку эти слова будто ножом по сердцу царапнули. Что-то знакомо-немецкое слышалось в них даже сейчас, пуская по хребту ледяного ежа.

— Господи, крепость моя! — Лев ревел зычным басом. — Господь — твердыня моя и прибежище мое! Избавитель мой, Бог мой! Скала моя! На Него я уповаю! Бейте их, братья! Язычники поганые! Нет на нас греха!

— Да вот же ты! — восторженно заорал Марк. — Прикройте меня!

Он заметил солнечный зайчик, пущенный золоченым шлемом. Марк влез с ногами на седельные сумы и виновато попросил верблюда, повернувшего к нему удивленную харю.

— Потерпи, родной. Я быстро.

Он вознесся над схваткой и увидел вождя нападавших. Тот рубился метрах в двадцати, почти проломив оборону. Копья скользили по железным бокам, и только Урсик еще как-то держал его. Караванная стража — не противник тому, кто получил свой меч в колыбели.

— Вот так! — выдохнул Марк.

Железный болт с лязгом прибил плечо аглида к туловищу. Тот взвыл, уронив меч, и Урсик пронзил его шею копьем. А Марк… Марк почувствовал только зловещий шелест воздуха. Что-то тяжелое смахнуло его на землю, выбив дух. Он грохнулся на спину, свет в глазах померк. Где-то далеко, через пелену боли в ребрах, раздался отчаянный крик Урсика:

— Стоять! Куда пошел, дурень? Стрелки! В спину бей!

— Старший! Старший! Ты как?

Над Марком склонилась участливая рожа Ахилла. Марк простонал и протянул руку. Гладиатор все понял правильно и поставил его на ноги.

— Чем меня так? — просипел Марк. Он вдохнул, услышал похрустывание и скривился. — Ребро сломано. Камнем?

— Копьем, — коротко ответил Ахилл. — Добрый доспех. Выдержал.

— Еще бы, — буркнул Марк. — Я за него вдвое отдал. Пожадничал… Дерьмо купил, чтобы от ножа… Приказал кольчугу разобрать и заклепать каждое кольцо. А грудь из толстой проволоки и с двойным плетением… Меня кузнец сначала проклял, а потом чуть догола не обобрал. Пир ему устрою, как вернусь… Где баллиста моя?

— Да вот! — Ахилл протянул Марку арбалет. — Ты их рекса сразил. Они и побежали. Вон, наши им в спину бьют.

Марк надел колчан с оставшимися болтами и поковылял к Урсику.

— За ними идти надо.

— Нельзя, хозяин, — покачал головой тот. — У них конных три десятка, и пехоты больше сотни. Перебьют нас.

— В лагерь погоним, — показал Марк. — Там же верблюды. Разделим по обычаю.

— Не выйдет, — отчаянно спорил Урсик.

— Это приказ, — Марк, застонав от боли, натянул тетиву и заорал:

— Парни! Раненые здесь! Остальные за мной! За горой лагерь! Там верблюды!

— Поделим? — восторженно ахнул кто-то.

— А то! — рявкнул Марк. — В драку не лезьте! Дайте им уйти! Мы грабить идем, а не умирать!

Грабить тут хотели все. В лагере остались только раненые и священники. Два десятка щитоносцев, столько же арбалетчиков, купцы, их слуги и погонщики перелезли через верблюжий круг и повалили толпой в сторону горы. Налетавших всадников били стрелами, а пехота берберов сопротивляться и не думала. Боги высказали свою волю, лишив племя вождя и половины знати. Простому кочевнику умирать без надобности. Он с волей богов спорить не станет.

Неподалеку гарцевал Гунн. Он в толпу не лез, расстреливал убегающих издалека. Берберы сначала понять не могли, что происходит. Свой же… А когда понимали, было уже поздно. Мальчишка уходил в сторону и ждал следующую жертву. Какой-то всадник, увидев этакую подлость, погнался за ним, но Гунн тронул коня пятками и пустился вскачь. Бербер, почти настигнув, занес меч, но тот резко повернулся и всадил стрелу прямо ему в лицо.

Берберы влетели в лагерь. Торопливо расхватали верблюдов и поскакали в гущу багровых скал. Кое-кто попытался прихватить чужую скотину, но не тут-то было. Верблюд верен хозяину. Он не сразу дастся чужаку. Будет реветь, плевать и кусаться. Если погонщик погиб, верблюда нужно приручать заново. Отстающих догонял Гунн и сбивал наземь. Раскосые глазенки горели жадностью.

— Знаешь, хозяин, — озадаченно почесал затылок Урсик, увидев полсотни брошенных животных, — а ведь ты был прав… Я что-то не подумал… Этих тоже в Гараме продадим. Не вьючные, правда, беговые. Но тоже сгодятся.

В этом месте пришлось задержаться. Бросить вонючее слюнявое богатство никому и в голову не пришло. Пятьдесят шесть штук, по числу убитых и дорезанных после боя. Восемь коней, пойманных Гунном и Гектором, тоже пошли в общую добычу. Перед Марком лежало два чешуйчатых панциря, требующих ремонта, два шлема, два меча, два воинских пояса, украшенных серебром, и четыре золотых браслета, назвать которые браслетами язык не поворачивался. Наручи в четыре пальца шириной. А еще — золотое ожерелье. На них не претендовал никто. По обычаю это богатство принадлежит тому, кто сразил вождя и решил исход боя.

— Один доспех себе возьму, — прикинул Марк. — Все лучше, чем моя кольчужка. А вот что со вторым делать? Берт!

— Да, старший, — германец встал рядом.

— Этот доспех, меч, пояс и шлем твои, — показал Марк. — Бери, пригодятся.

— Да ты…- Берт посмотрел на него сумасшедшим взглядом. — Да ты хоть цену этого добра знаешь?

— Знаю, — вздохнул Марк. — Жалко до слез. Но тебе нужно будет.

— Тогда из своих рук дай, — Берт дал петуха. — По обычаю чтобы…

— Жалую тебя, воин Гундеберт, этим мечом, — решил покривляться Марк, но почему-то никто не смеялся. Напротив, все смотрели очень серьезно, проникнувшись торжественностью момента.

Берт принял меч двумя руками и низко поклонился. Вслед за ним поклонились и его люди. Все семеро, что еще могли стоять на ногах.

— А что происходит-то? — не понял Марк.

— Он тебе теперь службой обязан, — пояснил Гектор, разглядывая зазубрину на лезвии кинжала. — У германцев так. Если оружие принял, букелларием становишься. Или лейдом, если франк. Это близкий человек, который обязан за господина умереть. У германцев самая сильная клятва — на мече, даже у христиан. Если близкий дружинник в бою рекса не уберег, он пойдет в лес и в петле удавится. После такого позора ни один муж с ним за стол не сядет, и ни одна баба ему не даст. Потому как не человек он больше.