Лета молчала, а Секунд сделал шаг вперед. Он вогнал нож в ляжку плагиария и провернул. Истошный вой огласил улицу, заставив людей сделать шаг назад. Лету здесь не знали, даже слышали о ней немногие. По рядам пробежал шорох: со Спуска… Марка сестра… Регина… опять топить в дерьме?.. узнаем сейчас…

— Следующего, — бесцветным голосом произнесла Лета, и Секунд повторил манипуляцию, продырявив бедро второго плагиария.

— А-а-а! — захлебываясь от боли, орал тот. — Куно зовут его! Куно! На болота побежал!

— Франк, — произнесла Лета в полной тишине. — Беги в Заречье. Скажи людям, что за плагиария Куно даю три солида. Живой нужен, можно без ног. Уж очень резвый. Феодора его и таким узнает. Сдадим в префектуру. Законы Рима надо чтить.

— Госпожа! Регина! — из толпы выбралась Мириам с лихорадочно горящими глазами. Она протянула к разбойникам скрюченные пальцы. — Дай мне их! Дай!

— Нельзя, — покачала головой Лета. — Ты убьешь и за это сама пойдешь под суд. Флавий Виктор, ты тут?

— Тут… регина, — негромко сказал адвокат, и его слова подхватили люди, высунувшиеся из окон.

— Регина… регина… регина…

— Что положено по закону за удар палкой? — спросила Лета.

— Если ударить низшего, humiliores, — не задумываясь, ответил Виктор, — то практически ничего. Скорее всего, суд даже рассматривать такой иск не станет. Если серьезное увечье… Глаз выбитый, или сломанная рука — это другое дело.

— Люди! — крикнула Лета. — Знаменитый адвокат сказал, что если не калечить, то этих разбойников можно ударить палкой. Один раз! Всего один! За такое даже в суд не поведут.

— Так дай я ударю! — завизжала Мириам.

Она выхватила дубинку у стоящего рядом зеленщика Евтихия и с размаху опустила ее на плечи плагиария. Ударила второго, третьего. Бледная как смерть Евфимия выхватила у нее палку и ударила в свою очередь, а следом за ней потянулись остальные. Сотни людей. Никто из них не ударил больше одного раза. Пустячное дело. За такое в суд не потащат. Даже когда плагиарии упали бездыханными на камни мостовой, очередь из желающих свершить справедливость тянулась до конца квартала.

Лета стояла в стороне, плавясь под взглядами множества людей. Ее ведь даже не знали до этого дня. Знали ее брата, рекса Субуры. К ней подошел Виктор, и Лета прошептала:

— Спасибо, выручил.

— Да, ничего, — отмахнулся Виктор. — Я же адвокат. Я все время вру. Схваченного с поличным людолова закон не жалеет, домина. Им полагаются звери, костер или тяжелая плеть. Из этой толпы никто не пойдет доносить, а свидетели не вспомнят, кто нанес смертельный удар. Но бить свободного до смерти закон запрещает. Это право суда. Как хорошо, что это сделала улица, а не ты.

1 Долиной соли в данной книге назван оазис Бильма на юге Феццана. Есть мнение, что он упоминается у Плиния младшего как gens Niteris, oppidum Negligemela при описании триумфа Луция Корнелия Бальба, полученного за победу над гарамантами. Но это не более, чем предположение. С римскими топонимами в Сахаре совсем плохо. Даже у озера Чад не было какого-либо названия.

2 Реконструированное общегерманское слово для обозначения вождя звучало как kuningaz. В более поздних германских языках из него развились: древнеанглийское cyning (откуда современное king), немецкое König, скандинавское konungr. Общеславянское kъnędzь (kŭnędzĭ) славяне заимствовали слово у западных или восточных германцев до распада славянского языка. До исчезновения носовых звуков читалось как «кънендзь». Соответственно, до падения редуцированных гласных в 12 веке, ъ и ь были гласными.

3 Тагеллу, хлеб туарегов, и сейчас кое-где пекут похожим способом.

Сентябрьские календы свалились на голову Леты, как весенний ливень. Она уже и счет потеряла дням. Только призрак мужа, которого чья-та злая воля сослала на болота, отравлял мысли. Его укоризненный взгляд стоял перед ней день и ночь.

— Я вытащу тебя оттуда, милый. Богом клянусь, вытащу! — шептала Лета, ворочаясь без сна. Обнимала сына, но это не помогало. Она привыкла к совсем другим объятиям. Крепким, мужским, в которых засыпала спокойно, как маленькая девочка.

Тоскливые мысли Лета по-прежнему топила в работе, а когда работа заканчивалась, тут же находила себе новую. В этот раз работа нашла ее сама. Прямо перед ней — полная таберна злых, потных мужиков, один из которых — откупщик Ремигий. По какой-то непонятной причине именно с компаньонов Марка он решил взыскать подать первыми, без каких-либо отсрочек и поблажек.

Лета переглянулась с Фаустой. Та побледнела. Не рассчитывали они, что придут все до одного. Ведь отсрочка по уплате обещана только тем, кто дал свой товар в Марков поход. А здесь даже Модест из «Женских радостей». И его придавил манцепс. Лавочник не ждал такой подлости. Сидит молча и вытирает пот со лба.

— Платите, — скучным голосом заявил Ремигий. — Иначе пойду по лавкам и мастерским. Заберу товар, инструмент. Одежду с ваших жен сниму. Детей продадите, если понадобится.

— Значит, ты договор с моим братом исполнять отказываешься? — спросила Лета.

— Твой брат умер, женщина, — откупщик посмотрел на нее взглядом мертвой рыбы. — Я твоему отцу это сказал, и тебе говорю. Дикие племена на его караван напали. А раз так, всем договорам конец.

— Вранье, — хладнокровно ответила Лета. — Досужие сплетни собираешь, Ремигий. Я спрашиваю тебя еще раз, уважаемый: ты решил разорить именно этих людей? Компаньонов моего брата? Ты ведь еще ни к кому не пришел, только к ним.

— Не тебе учить меня моему ремеслу, — выпятил губу Ремигий. — Я за подать своим кошелем отвечаю. Не соберу денег, сам в кабалу пойду. Пусть платят.

— Сумма? — хлестнула Лета вопросом. — За всех, кто здесь.

— Двадцать три солида и четыре силиквы, — оскалил зубы Ремигий. — Это и за пекарню Марка тоже. Она в аннону не входит, значит, придется платить. И за термополий Криспа тоже.

По таберне разнесся протяжный стон. Сумма неслыханная. Вытащить ее из кошеля в один момент нечего и думать. На Лету обратились умоляющие взгляды. Денег у этих людей не было. Медник так и не получил за последний колокол, столяр — за сделанный шкаф, а остальные — за увезенный Марком товар. Они и вовсе не откладывали деньги, зная, что платить только в мае. Остальные рассчитывали заплатить позже, ведь в сентябрьские календы налог только-только начинают собирать. Требование отдать его в первый же день осени — форменный разбой. Только вот спорить с манцепсом — идея плохая. Потом непременно боком выйдет.

— Хорошо, мы заплатим, — заявила Лета и кивнула сестре.

Та поставила на стол весы, сняла с себя серьги и кольца. Бросила их в чашу. Следом то же самое сделала Лета. Ремигий взвесил и покачал головой. Мало.

— Сестра, сходи за матушкой, — процедила Лета. — Ей Марк много всего дарил.

Марцелла пришла быстро. Она знала, что так будет. Испуганно оглядела собравшихся мастеров, а потом бросила на весы браслеты и цепочку с крестом. Колец у нее не было. На изувеченные непосильной работой пальцы их не надеть.

— Мало, — бросил Ремигий.

Лета достала кошель и высыпала перед ним небольшую кучку серебра. Откупщик тщательно пересчитал каждую монетку, едва не обнюхал их, а потом ссыпал в свой кошель.

— Еще четыре солида и одиннадцать силикв, — заявил он.

— Получишь позже, — ответила Лета. — Больше у нас ничего нет. За этих людей я заплатила. То, что осталось, наш налог.

— Так не пойдет, — Ремигий откинулся на спинке стула.

— Еще как пойдет, — Лета встала из-за стола и нависла над ним. — Ты манцепс, а не грабитель. Никто налог в первый день не платит. У нас срок еще не вышел. А придешь с угрозами, я тебя засужу. Так и знай.

— Когда заплатишь? — спросил Ремигий.

— По закону, — ответила Лета. — Хрисаргир раз в четыре года платится. Это мы его на части разбиваем. Вот до конца года и получишь. Прямо за день до январских календ.