— И кафедру дозволил, — добавил Лев, и голос у него чуть дрогнул. — Епископ Гарамы. Звучит как глупая шутка, да?

— Ты епископ всей Гарамантиды, святой отец, — поправил его Марк. — Смотри, не дай слабину, а то нахлебники мигом прибегут на готовое.

— Пешком домой отправлю, — гневно буркнул Лев. — Нечего тут… Мое!

Ещё до заката на постоялый двор пришёл царский человек: мужчина средних лет, жилистый, с черным от солнца лицом.

— Я Масин, — сказал он на ломаной латыни. — Идем через десять дней. Вода и еда в пути за твой счет. Каждый вьюк осмотрят на воротах.

— Понял, — сказал Марк.

Масин кивнул и удалился. Мирон проводил его долгим взглядом.

— Я встречал этого человека, — тихо сказал он. — Он толковый и хорошо знает путь. Нам повезло. Царь и правда хочет получить свои пошлины.

Марк поднялся на крышу. Над городом стояла огромная холодная луна, а тени крепостных башен легли на землю чёрными прямоугольниками. Где-то далеко лениво брехали собаки. Марк сел на край плоской крыши и подумал о Лете. Сейчас она, наверное, сидит над счетами и спорит с кем-нибудь из лавочников. Три месяца прошло. Если всё идёт как надо, сестра уже научилась не вздрагивать от каждого стука в дверь. Марк очень надеялся, что она научилась. Потому что сам он вернется не раньше мая…

Гектор, растянувшийся на тюках, приоткрыл один глаз.

— Ну, что сказал здешний рекс?

— Через десять дней идём на юг.

— Ладно, — Гектор закрыл глаз. — Мирон! Где тут лупанарий? Я везде искал и не нашел. Как тут насчет шлюх?

— Никак, — отрезал купец. — Здесь лупанариев нет. Все женщины либо замужем, либо под властью отцов. Есть рабыни, но они тоже чьи-то наложницы.

— Дикие места! — вздохнул гладиатор. — Как есть дикие. Понять не могу, как можно жить без лупанария… А-а! Они ведь и без вина живут. Я теперь понял, что такое Преисподняя, про которую отец Лев говорил. Это, стало быть, она и есть…

1 Пивоварение в Гармантиде — авторское допущение. У этой земли были очень давние и очень прочные связи с Египтом. Виноград там растили, но археологических признаков промышленного виноделия не найдено. Зато найдено много амфор, явно привезенных из Средиземноморья. Импортное вино было товаром статусного потребления. Так что, скорее всего, пиво они варили. Расслабляться-то им как-то надо было.

Оптила приложил руку ко лбу. Кажись, добрались. Лагерь римского войска раскинулся до горизонта. Шалаши, какие-то палатки, костры… Гунн слышал, что когда-то римляне умели ставить лагеря, но те времена остались в прошлом.

— Нам туда, парни! — показал он в сторону огромного шатра, рядом с которым реяли, раздуваемые ветром, знамёна-драконы (1).

— Ага! — увидели воины. — Поскакали, господин. Жрать охота, просто сил нет. Проклятая земля. Даже за серебро еды не купить.

Оптила сошел с корабля в Тарраконе. Он и еще пятеро букелариев (2) господина. Меньшим числом везти письма из Равенны в разоренную бесконечной войной Испанию бессмысленно. Просто не довезешь.

Гунн по крови, Оптила среди римлян выделялся не слишком сильно. Волос черный, глаза обычные, не раскосые, крепок, но не как воины изначальных родов. Те коренастые, коротконогие, с широкой грудью и плоскими лицами. Оптила не таков. Его мать из пленных германцев, а бабка и вовсе непонятно из какого народа. Всадники гнали толпы наложниц в свои кочевья, разбавляя степную кровь до полной прозрачности. У него даже нормальная борода растет, а не те кустики, что у других. А еще говорил Оптила на латыни без малейшего акцента, поскольку взят в услужение мальчишкой. Его выдавали только имя, горделивая осанка, свойственная варварам, и шрамы на лице. Он нанес их себе в тот день, когда отца с матерью забрал мор.

Гунн презрительно сплюнул. Настоящие хозяева этой земли, римляне, давно разучились воевать. Рекрутов клеймят, как скот, а большая часть и вовсе стала рабами земли. Тьфу! Оптила скорее бы на меч упал, чем принял такую судьбу.

Они вышли из Тарракона на следующий день. Оптила едва не зарезал чинушу, который тянул с выдачей коней. Пришлось избить дурака, приставить нож и принести клятву именем святого Петра, что-либо сейчас у них будут лошади, либо писец сожрет свои уши. Так букеларии Флавия Аэция получили коней и поскакали на юг, где магистр Кастин добивал вандалов и аланов, заперев их в долине между холмами. Варвары сидели в осаде, варили свои ремни и мечтали о почетной сдаче. Так сказали Оптиле в Тарраконе, и он не видел причин этому не верить. У магистра вместе с готами тысяч пятнадцать доброго войска. У рекса Гундериха, по слухам, не больше, но все голодные. И это вообще все, кто мог носить оружие.

— Кто такие? — спросил пост у лагеря. — Чего надо?

— Гонцы из Равенны, — ответил Оптила. — Письма привезли магистру Флавию Кастину. От императора! Пропускай быстрей! И жрать дайте! Мы в дороге с утра. Где префект лагеря?

— Нет такого, — ответили ему. — Трибуна Вилимера найди. Он вроде как за старшего здесь.

— Ясно, — вздохнул Оптила. — Это наш или из готов?

— Наш, но из готов, — пояснили ему и махнули куда-то в сторону. — Не наши готы во-он там стоят.

— Поскакали, парни, — вздохнул Оптила. — Сначала письма отдадим. Может, сам магистр прикажет накормить.

У шатра магистра они оказались через четверть часа. Объехать нагромождение палаток, телег и шалашей из веток не так просто. Лишь там, где расположились части палатинов (3), наблюдалось нечто, похожее на порядок. Шатры стояли ровными рядами, повсюду слышна германская речь. Римлян среди палатинов немного. Все больше кельты, франки, батавы, герулы… Языки германцев похожи, а потому Оптила, подошедший к ставке магистра, особых затруднений не испытал.

— Нельзя туда, — сказали франки, скучающие у входа.

Крепкие рыжие парни с длинными волосами, собранными в хвост на макушке, одновременно покачали головами.

— Рикс Гунтигис у него, — пояснили они. — Видим, что почта. Подожди. Там недолго осталось. Мы это дерьмо каждый день слышим. Сейчас один на другого наорет, а потом Гунтигис выйдет.

— Ты не смеешь так разговаривать со мной, варвар! — ревел Кастин. — Не забывайся. Ты подчиняешься императору и мне. Я отдаю приказы, ты исполняешь. Я магистр милитум, а ты предводитель федератов! Вашему рексу земля для поселения пожалована.

— Я не твой слуга, магистр, — раздался ледяной голос. — Теодорих не рикс. Он тиудан, вождь над вождями. Он дал людей по договору, а не в рабство. И это ты не забывайся. Свою землю мы взяли мечом, а не получили от тебя. Мы дрались за нее с вандалами и аланами, пока ты сидел в Равенне. Где воины Бонифация, магистр? Где африканский хлеб? Мы забрали всю еду на три дня пути вокруг. Мои воины голодают.

— Завтра сражение, — Кастин говорил на повышенных тонах. — Мы победим. Будет хлеб. И добыча будет.

— В Бетике хлеба нет, — возразил Гунтигис. — Вандалы уже все сожрали. Они не присылали бы гонцов, если бы могли биться. Ты не вождь, Кастин. Воины не идут за тобой. Даже Бонифацию зазорно служить под твоей рукой.

— Убирайся из моего шатра, варвар! — заревел магистр.

— Ну вот, — сказали франки. — Сейчас Гунтигис уйдет, потом зайдете вы. Только обождите малость. Господин еще зол.

— Мы отдадим письма и домой? — шепнул один из букелариев.

— Да ты что? — удивился Оптила. — Побудем пока. Битва завтра, сам же слышал. Если о победе первыми доложим, награду дадут. Я хочу награду.

Готский вождь вышел из шатра, ни на кого не глядя. Высокий, могучий, с белым шрамом через всю щеку, в алом плаще, заколотом золотой фибулой, он прошел мимо франков, как мимо столбов. Оптила невольно посторонился. Вождь задержал на нем взгляд, холодный, как лед на реке. Гунны и готы друг друга не любили. Гот мигом усмотрел насечки на лице и коня, к седлу которого приторочен колчан, и презрительно скривился.

— Теперь ты иди, — кивнули франки, и Оптила откинул полог шатра.