Магистр сидел за походным столом, хмурый, с багровыми пятнами на щеках. Тяжеловесный, лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами и перстнями на пальцах. Кастин взял футляры, не поднимая глаз. Сорвал печать с первого, прочел. Хмыкнул. Сорвал со второго. Прочел дольше, шевеля губами.

— Из Равенны, — буркнул он наконец. — Император напоминает, что вандалов надо добить как можно быстрее. Как будто я здесь ради собственного удовольствия. Примикерий нотариев пишет, что хлеба из Африки не будет. Как будто я сам не заметил.

Он бросил таблицы на стол и впервые посмотрел на Оптилу. Взгляд у него тяжелый, оценивающий, таким смотрят на лошадь перед покупкой.

— Ты кто?

— Доместик Оптила, господин.

— Человек Аэция, — протянул Кастин. — Твой хозяин умеет держать нос по ветру. Оставайся. Завтра увидишь нашу победу, передашь в Равенну. Гундерих дважды просил мира, — тут Кастин оскалился. — Я ответил, что мир им даст император, когда они сложат оружие и выдадут заложников. Асдинги и аланы согласятся. Лошади у них жуют кору, воины варят свои пояса. Им конец.

Оптила промолчал. В степи говорят: голодный зверь опаснее сытого. Но здесь не степь. Спорить с магистром ему не по чину. Так можно остаться без ужина.

Ужин оказался таким, каким и должен быть в голодном лагере: болтущка из ячменной муки пополам с мякиной, крошечный кусочек воловьего мяса, твердого, как подметка, и кислое вино из бурдюка. Букеларии съели паек в мгновение ока и начали поглядывать по сторонам. Нет, ни украсть, ни купить здесь нечего.

— Не нравится мне тут, — вполголоса сказал батав Гизо. — Видел, как на нас смотрят?

— Как? — лениво спросил Оптила.

— Как на лишний рот.

— Да мы и есть лишний рот, — согласился гунн. — Ешь, пока дают. Завтра могут не дать. Я слышал, у вандалов вообще ничего нет.

— Конины наедимся, — буркнул Гизо. — Ее после боя полно.

— Это да, — легко согласился Оптила.

Когда стемнело, он поднялся и пошел по лагерю один, делая вид, что ищет отхожую яму. Зря искал. Это войско гадило где хотело. Оптила присмотрелся. Франки, готы, батавы и герулы сидят у костров, чистят оружие, болтают. Им недавно выдали жалование. Они спокойны, лишь ворчат на скудный паек. Судя по разговорам, тоже рассчитывают завтра полакомиться кониной. Много раненых лошадей придется добить.

Стоянка готов раскинулась рядом, за крошечным ручьем. Над кострами слышится недобрый гул. Здесь люди злы. Один из часовых, молодой воин с жидкой еще бородкой, окликнул.

— Эй, гунн. Что тут забыл?

— Еды ищу, — ответил Оптила на языке готов. — Не продадите?

— Проваливай, — парень махнул рукой. — Не продадут тебе еды. Самим мало.

Оптила поднялся на гребень, откуда открывалась долина. Внизу темнел вандальский лагерь: кольцо телег, огни костров. Много огней. Гундериха и его людей заперли здесь. Им не выйти без боя. Оптила стоял долго, вслушиваясь в тишину. Ни песен, ни лошадиного ржания, ни пьяных криков. Лагерь вандалов негромко гудит. Совсем как улей, готовый выпустить рой.

Лагерь встал до рассвета. Войско строилось медленно и тяжело, как всегда и бывает с голодными, уставшими людьми. Оптила поднялся на холм, где уже встал магистр Кастин со штабом и целой сворой гонцов. Римляне давно перестали строиться по-старому. Теперь чаще всего ставили пехоту плотной линией в несколько рядов, а конницу держали на флангах. Когда-то так воевали германцы. Те, кто не владеет перестроениями на поле боя. Гунны презирали похожую на черепах пехоту. Теперь так порой воевало и римское войско, в котором нет и половины римлян. А те, что были — потомки покоренных народов. Галлы, иберы, фракийцы, иллирийцы.

В центре встали палатины: франки, батавы, герулы, бруктеры в несколько шеренг, одна за другой. Воины в кольчугах и в шлемах с гребнями. У каждого овальный щит с яркими знаками отряда, а в выемке с внутренней стороны — пять свинцовых плюмбат. Копьё в руке, спата на перевязи. Они получают огромные деньги. Рим покупает их верность за золото, которое беспощадно выбивает из своих несчастных граждан.

Слева встали части попроще. Кольчуг почти ни у кого нет. Нет и мечей, вместо них копья и длинные ножи. Даже шлемы есть едва ли у трети. Это испанские комитанты. Им платят куда меньше, чем красавцам-палатинам. Оптила не сомневался, что в настоящей рубке они продержатся куда меньше. Куда им, без доспеха…

Справа встали готы. Сначала пехота с круглыми щитами и длинными копьями, следом — конница. Знатные готы воюют в тяжелом доспехе, те, что победнее — с копьем и щитом. Конных лучников у них нет. Рикс Гунтигис стоит впереди своих, неподвижный, как мраморная статуя. Он смотрит куда-то поверх голов.

Левое крыло заняла конница римлян — несколько вексилляций катафрактариев. Все, как всегда. Центр из латной пехоты, потом пехота попроще, а на флангах — конница. Так воюют уже давно.

Оптила невольно отметил: за центром не стоит ни одной когорты в запасе. Седой трибун ещё на рассвете просил оставить хотя бы герулов на втором холме, чтобы было кем затыкать дыры. Магистр Кастин отмахнулся. Резервы нужны тем, кто сомневается в победе.

На холме разместился штаб: трибуны, нотарии, знаменосцы с драконами, висящими в безветрии, как дохлые змеи. Кастин сидит на гнедом жеребце, в позолоченном чешуйчатом панцире и в шлеме, украшенном золотой чеканкой и драгоценными камнями. Он возбужден, говорит громко и машет руками, показывая в сторону вандалов.

— Центр не выпускает их из-за телег, — говорил он трибунам. — Конница обходит слева и отрезает от рощи. Готы давят справа. К полудню они запросят пощады.

— Нам бы поморить их ещё недельку, господин, — заявил седой трибун. — Они и так на последнем издыхании.

— Недельку? — Кастин даже не повернул головы. — Через неделю у меня не останется ни ячменя, ни готов. Эта сволочь на грани бунта.

— А если выйдет их конница? — спросил кто-то из свиты. — Да и где она?

— Какая конница? — Кастин оскалился. — Вчера дозорные видели: табуны угнали за дальние холмы, к траве и воде. Здесь остались кони, которых только на мясо пустить. Даже если выйдут, мы их затопчем.

Долина лежала внизу, широкая, плоская, с сухим каменистым руслом посередине. В центре расположилось укрепление вандалов — кольцо телег, тесно составленных бортами.

— Да где же конница? — пробурчал Оптила. — Вандалы конницей сильны. Да и аланы не любят воевать пешими. Странно…

Увиденное ему не нравилось, но кто он такой, когда рядом целый магистр обоих войск. Протяжно запели трубы: низкий рев туба, пронзительные голоса буцин. По всей линии войска прошла дрожь. Сначала шагнули пращники и метатели дротиков, рассыпаясь цепью. Потом двинулась первая линия, щит к щиту, и земля под ней дрогнула. Из середины строя, нарастая, поднялся рев, от которого задрожали поджилки:

— Бар-ра! Бар-ра!

Они спустились в долину, перешли через сухое русло и начали подходить к лагерю. Навстречу полетели стрелы, не слишком густо. У вандалов немного лучников. Строй сомкнул щиты, и стрелы глухо застучали по дереву. Кто-то упал, на его место встал другой.

Когда до телег осталось шагов тридцать, послышалась отрывистая команда. Передние ряды разом взмахнули руками. Раздался шелест, и воздух над строем потемнел. Плюмбаты взмыли вверх и ударили по защитникам телег, словно град. Оптила услышал, как вопли смешались со стуком по дереву и звоном металла. Тучи коротких стрелок со свинцовым грузом пикировали с неба, пробивая щиты и черепа, пронзая тела, ломая кости…

Римляне давили. Шаг за шагом, шаг за шагом. Воины ломали телеги топорами, лезли через борта, и в какой-то миг Оптиле показалось, что все уже кончено. Магистр Кастин выпрямился в седле, горделиво положил руку на пояс и что-то сказал трибунам. Те угодливо захохотали.

— Конец им, — буркнул Гизо, и Оптила с ним почти уже согласился.

В это время кавалерия левого крыла начала свой маневр. Оптила видел, как конные вексилляции разворачиваются, огибая рощу. Они шли быстрой рысью, поднимая тучи пыли. И тут из-за соседнего холма вылетели всадники без доспехов, с луками в руках. Их лошади степных пород, невысокие и злые. Это аланы. Они пронеслись, выпустив тучу стрел, и тут же развернулись, уходя назад. Римская конница бросилась за ними.