— Хочешь узнать, моя дорогая, когда в Риме были тяжелые времена? — спросил Павел. Он взял с прилавка монету и показал ей. — По деньгам. Они все скажут. Это август Максимин. Он фракиец, пастух, начинал простым солдатом, а стал императором. Говорят, восьми локтей ростом был. Самый сильный воин в римской армии. После его смерти проклятые готы впервые разорили наши земли. Тогда-то и начали закапывать клады в горшках. Чем новее монеты, тем хуже была жизнь. Когда в Риме спокойно, нет нужды закапывать деньги. Их несут таким, как я. Они идут в оборот.

— Я из-за денег и пришла, господин, — сказала Лета, которой дела не было до давно умерших императоров. — Хочу каждый месяц забирать по восемь-десять солидов с депозитума. Нужно делать платежи, пока не вернется брат.

— Говорят, он погиб, — испытующе посмотрел на нее меняла. — Пока его смерть не подтверждена, я не дам тебе ни нуммия. Пусть отец вступит в наследство, женщина, и тогда приходите.

— Да как же…- Лета совершенно растерялась. — Ты не можешь так со мной поступить. У меня ведь доверенность…

— Ты представляешь того, кто умер, — любезно оскалился Павел. — А раз так, твоя доверенность недействительна. Вступай в наследство и приходи.

— Ты не можешь…- Лета смотрела на него остановившимся взглядом. — Это ведь обман. С чего ты вообще взял, что мой брат умер? Это всего лишь слухи.

— Докажи, что твой брат жив, — уставил на нее палец меняла, — и я отдам тебе его деньги. Или докажи, что он умер, и тогда я отдам их наследнику. А пока уходи, женщина. Я отвечаю за деньги, что мне поручены.

— Но хотя бы платеж в Карфаген ты сделал? — бледными губами прошептала Лета. — Сенатору Меммию, за зерно.

— Платеж ушел, — успокоил ее Павел. — Ты ведь делала его от себя. Я не жулик какой-нибудь. Я честный меняла. Иди, иди, мне нужно работать.

— Я на тебя в суд подам! — дрогнувшим голосом заявила Лета.

— Подай, женщина, подай.

Меняла больше не смотрел на нее. Он начал взвешивать серебро.

— Вот прямо завтра и подай. Дело непростое. Думаю, оно продлится до майских ид. Вряд ли его разберут быстрее.

— Пусть покарают тебя боги! — прошептала Лета. — Пусть фурии терзают тебя. Когда вернется мой брат, ты пожалеешь.

— Я не боюсь фурий, — поднял на нее тяжелый взгляд Павел. — Я христианин. А за твоего брата я молюсь. Надеюсь, он жив. Славный малый. С ним можно вести дела… было…

Лета вышла из таберны менялы на негнущихся ногах. В этот раз она не дошла до дома, ее едва хватило на сотню шагов. Села на бордюр и разрыдалась в голос.

1 Nauclerus (от греческого naukleros) — владелец-капитан, тот, кто сам водит свой корабль и нанимает груз.

2 Корбита — небольшой круглый купеческий кораблик. Меньше грузового онерария.

Как гараманты ориентируются в этом бесконечном желто-красном аду, Марк так и не понял. Песок и дюны сменялись горными кряжами, а те — новыми бескрайними песками. Правильность их пути подтверждали две вещи. Первая: огромное количество костей, и вторая: рано или поздно караван приходил туда, где есть пища, кров и вода.

Сквозь дрожащее марево на горизонте Марк видел оранжевые горы. Караван шел прямо к ним. Марк уже понял, что если тебе нужно на юг, то сначала ты идешь на юго-восток, потом на восток или юго-запад. Но точно не на юг, это для слабаков. Направление меняется несколько раз. Причина проста — вода. Караван идет от источника к источнику. А здесь, на окраине Гарамантиды, располагается истинное чудо: изобильный водой оазис прямо в центре Сахары.

Последний переход был тяжел. Воздух здесь до того сухой, что даже нос и глаза приходилось промывать из фляжки. Марк набирал в рот горячую, отдающую кожей воду, и долго держал ее так. Ему казалось, что она впитывается прямо там, оставляя пищеводу лишь жалкие капли. Проводник-гарамант и погонщики из ливийцев шли, не обращая внимания на зной. Они даже болтали на привалах. Марк не болтал. Ему хотелось сдохнуть.

— Пришли, — проводник указал рукой куда-то вдаль, но Марк, хоть убей, ничего не увидел. Лишь одобрительно кивнул и растянул потрескавшиеся губы в вежливой улыбке.

— Дальше власти царя Бакура нет, — продолжил проводник. — Будет тяжело.

Значит, до этого легко было, — догадался Марк, но сдержал рвущиеся из глубины души комментарии. Просто кивнул, показывая, что понял.

— Тут есть вода, — продолжил проводник. — Много воды, много фиников. Мы возьмем с собой финики и воду. Вода немного соленая, но пить можно.

— Ясно, — сказал Марк.

— Когда пройдем плохие места, будет оазис с соляными копями (1), — проводник сегодня был словоохотлив. — Ее хорошо берут.

Оазис не подвел. Марк уже привык, что вода в Сахаре — дрянь, поэтому пил, что давали. И верблюды тоже пили, наполняя драгоценной влагой безразмерные желудки. Источника здесь нет. Есть колодцы, пробитые в красноватой, похожей на камень земле.

Марк осмотрелся. Оазис небольшой. Сотня разбросанных в беспорядке домов, выстроенных так, как принято в этих суровых краях: кубы из высушенного на солнце кирпича. Плоские крыши, окон нет, двери крошечные — хоть какое-то спасение от песчаных бурь.

Люди здесь совсем не похожи на римлян. Их кожа куда темнее. Молодые женщины прячут лица так, что видны одни лишь глаза. Старикам едва исполнилось сорок. Тут недолго живут. Жара и пыль, лезущая в рот и нос, быстро сводят в могилу. У многих гноятся глаза, на это почти не обращают внимание. Обычное дело.

Стада коз, немногочисленные верблюды и финиковые пальмы — основа здешней жизни. Здесь едят и пьют совсем мало. Горсти фиников взрослому мужчине хватает на день. Ливийцы почти не потеют. Им достаточно нескольких глотков воды. По крайней мере, Марку так казалось. Эти люди — плоть от плоти пустыни.

— Отдыхаем два дня, — сказал проводник. — Надо напоить всех верблюдов. Потом идем на восток, к Великим горам.

К Великим горам? — удивился про себя Марк. — Я думал, тут пустыня. Есть, конечно, какие-то скалы… Но чтобы горы, да еще и великие (2)? Да-а… Плохо я географию учил.

— Как там мои? — загрустил он, устраиваясь на отдых. Чем дальше, тем больше он думал не о Сабине, а о сестрах, матери и отце. Ведь это он взвалил на них непосильный груз.

Кир бродил по Портусу вместе с Секундом. Тибр несет несметное количество ила, а потому Остия — порт, стоящий в его устье на противоположном берегу, не справлялся. Африканские зерновозы не могли причалить. Сначала император Клавдий построил круглую гавань, защищенную от ураганов каменным кольцом молов, а за ним Траян построил еще одну, но уже шестиугольную. Сюда заходили корабли с любой осадкой. Они швартовались у каменных столбов с номерами, и к ним немедленно подбегал чновник-портитор, чтобы высчитать стоимость груза и взыскать пошлину.

По большей части везли зерно. Ненасытная утроба гигантского города потребляла его в немыслимых количествах. На причале зерно считали и либо везли на здешние гигантские склады, либо перегружали на речные баржи. Долго, дорого и сложно, а деваться некуда. Полумиллионный город хочет есть каждый день, а Портус — его морские ворота. Привезти такое количество зерна и масла сушей — нечего и думать.

Кир нашел пару кораблей из Триполитании, но матросы ни про какой разгромленный караван с убитым епископом Львом и посланником папы Марком слыхом не слыхали. А вот про то, что церкви донатистов в Лептис Магна понемногу переходят под руку епископа Дамиана, знали все. Кое-кто из матросов даже в морду получил, когда попытался возмутиться этим прискорбным фактом. Потому и запомнил. Кир эту информацию пропустил мимо ушей, а вот Секунд понимающе улыбнулся.

— Слушай, парень, — раздраженно заявил Кир. — В Эмпориуме про смерть хозяина никто не слышал, в Остии тоже. Теперь и в Портусе… Это что же получается?

— Не понимаю, — прикусил губу юноша. — Либо эти и впрямь не знают ничего, либо кто-то врет. Надо письмо Северу отправить. У меня оно с собой.