— Помощь? — насторожился епископ. — Ты о чем это говоришь, Марк?

— Блаженнейший папа думал передать вам церкви раскольников, но я смотрю, тут его не уважают.

— Я безмерно уважаю папу Бонифация, — уверенно и четко произнес Дамиан. — Но это Африка, легат. Триполитания подчиняется Карфагенскому епископу. Он высший судья в наших спорах.

— Да? И где это написано? Какой Собор это постановил? Можно затребовать список установлений? — поинтересовался Марк, и почтенный прелат начал наливаться гневом.

— Так повелось еще от отцов наших, — зычным басом рявкнул епископ. — Не тебе и не мне обсуждать волю тех, кто умер за веру.

— Блаженнейший епископ Рима Бонифаций хочет сделать подарок своему брату во Христе, — спокойно заявил Марк. — Подарок такой: примас Триполитании получит все титулы города Лептис Магна. Скажем… в течение года. И блаженнейший ничего не попросит за помощь. Это дружеская рука, протянутая через море своему брату.

— Но комит Ортигий не позволит…- растерялся епископ.

— Позволит, — припечатал Марк. — Он добрый христианин, а в Лептис Магна есть люди, горящие верой. Они все сделают.

— Флавий Ортигий — добрый христианин? — в испуге перекрестился епископ Дамиан. — И давно? С того момента, как ты спустился с корабля? Что делается на этом свете, господь милосердный!

— Я предлагаю, господин, — сказал Марк, — вернуться к этому разговору через год. К вам придет человек и попросит благословить. Его зовут Север. Склоните свое ухо к нему, и он постепенно сделает все, как надо.

Они шли на постоялый двор, и Лев только сердито сопел. Наконец, он не выдержал:

— Ты ведь уже договорился с Ортигием? Получается, пантомиму исполнил перед отцом Дамианом? Грех тебе, Марк. Недостойно это.

— Да, договорился, — Марк резко повернулся к нему. — Я легат апостольского престола. Это моя работа — договариваться. Где убеждением, где кулаками, где деньгами. Тут, в Африке, свой епископ в каждом коровнике. Если сможешь Гараму крестить, самым сильным здесь станешь. Кроме Карфагена, пожалуй… Или ты хочешь дарованную папой епархию с донатистами разделить?

— Ну уж нет, — сжал кулаки Лев, а потом спросил: — Те, рабы, что ехали в трюме… Куда ты их дел? Я вижу другие лица. У них клейма на плечах. Что все это значит?

— Совсем забыл! — хлопнул себя по лбу Марк. — Ты хотел привести грешников к истинному свету? Вот бери и приводи! Даже если захочешь больших негодяев найти, то не сможешь. Это испытание, ниспосланное тебе свыше. Их надо крестить, святой отец.

Оставшийся путь они проделали в неприязненном молчании, а в голове Марка билась одна-единственная мысль: экую занозу я сплавил из Рима. Пусть сидит на окраине мира и не отсвечивает. Молодец я все-таки…

— Ой!

Фауста обхватила тугой, как никогда живот и растерянно посмотрела на лужу на полу. Обмочилась, что ли? Вот ведь стыд. Пошла за тряпкой, чтобы вытереть. Квартира у них с Примом огромная, две семьи целый этаж делят. Правда, в ней пока пустовато. Марк приказал несколько комнат нарезать, непривычно это для дочери пекаря. Одна огромная, остальные поменьше. Спальня с большой кроватью, в ней шкаф с одеждой. Новомодная штуковина, которую делают в их же мастерской.

— Ой!

Фауста остановилась и снова потрогала живот. Камень просто. И тянет как, что мочи нет. Прим с рассвета в церкви служит. К сестре зайти? Фауста вышла в коридор и постучала в соседнюю квартиру. За дверью голоса.

— Да, хозяйка, — выглянула служанка Фрина, ходившая за маленьким Титом.

— А где сестра? — слабым голосом спросила Фауста. — Может, матушка здесь? Ой! Живот!

— Да ты что, хозяйка! — заверещала рабыня. — А ну, быстро в постель! Рожаешь ты!

— Как? Уже, — удивилась Фауста. — А я думала, съела чего. А еще обмочилась. Лужа на полу.

— Уже и воды отошли! — всплеснула руками Фрина. — Пойдем, госпожа, помогу тебе. Ты только не вставай. Не приведи бог, упадешь. А я за госпожой Марцеллой побегу и за повитухой потом.

— Боюсь! — по лицу Фаусты покатилась слезинка. Она всхлипнула. — Фрина, я боюсь. Матушку приведи поскорее. Пусть со мной побудет.

Марцелла и Лета прибежали тут же, а следом прибежала повитуха. Лета вскрыла бутылку с притертой пробкой и приказала крепкой тетке.

— Руки протяни, я полью.

— Что за гадость вонючая? — скривилась повитуха. — Не буду я этим руки мыть.

— Приказ рекса, — заявила Лета. — Какая повитуха этим моется, у той роженицы от горячки не погибают.

— Я двадцать лет роды принимаю, — нахмурилась тетка, но руки послушно подставила. — А горячку нам бог посылает. Все по воле его.

— Долго еще? — жалобно спросила Фауста, и повитуха кивнула.

— Долго, моя хорошая. Только-только ведь началось.

Прим сидел в термополии и наливался вином. Тесть сидел рядом и тоже пил. Руки у парня тряслись. Он несколько раз подходил к окнам своей квартиры, но бежал оттуда сломя голову. Фауста страшно кричала, плакала, звала мать. Тяжело дитя шло.

— Господи! Господи! — шептал он. — Позволь ей жить. Умоляю! Позволь ей жить! Любой обет дам за нее.

— Чего глаза заливаете? — заорала на весь термополий вбежавшая Лета. — Отец! Да ты чего опять? Прим! Сын у тебя. Беги за льдом.

— А? — перевел на нее мутные глаза тот. — Сын? Лед? Бегу!

Он встал, покачиваясь, и пошел, падая на посетителей, которые одобрительно хлопали его по плечам и говорили что-то. Но Прим их не слышал. Перед глазами все плыло.

— Крисп! — голосила Лета. — Ты куда им наливаешь? Не видишь, они пьют, как скифы?

— Так переживают, хозяйка, — пожал плечами кабатчик и крикнул. — Да, отведите домой отца-экзорциста. Не видите, ходить не может от радости.

— Как Фауста? — спросил Прим, когда осилил три шага.

— Тяжела, — выдохнула Лета. — Крови много вышло, порвалась вся. Вот ты дурень! Сиди, я мужа за льдом пошлю.

— Я к ней, — упрямо выдавил из себя Прим и пошел по стеночке к собственному дому. Его подхватили под локти и повели. Он и не знал кто.

Фауста по цвету напоминала полотно. Мать с повитухой уже бросили в угол окровавленные тряпки и поили ее разбавленным вином с медом. Прим подтащил стул и сел рядом.

— Жива! — он начал целовать покрытый испариной лоб жены. — Я бога за тебя молил. Хотел обет дать.

— Какой? — прошептала искусанными губами Фауста.

— Безбрачия, — икнул Прим. — Хотел в чистоте супружеское ложе хранить, если господь попустит тебе жить. Да тут Лета пришла.

— Даже не думай, — Фауста подняла слабый кулачок. — Пока трех детей не рожу, никакой чистоты тебе. Марк сказал, нам месяц после родов миловаться нельзя. А я прямо рада… Думала, сдохну…

— Не мешайся тут, муженек, — подвинула его повитуха могучим бедром. — И вообще, шел бы ты отсюда. Тут бабские дела еще. Тебе не след жену такой видеть. А то не захочешь ее потом.

— Сын у меня! Сын, — бормотал Прим, глядя на некрасивый багровый комок, лежащий рядом с Фаустой. Повитуха как раз отрезала пуповину. — А у моего сына есть отец. Не как у меня. Марком назовем.

— Как прикажешь, мой господин, — закрыла глаза Фауста. — Правда, Прим, иди уже отсюда. Напейся, я не стану ругаться. Греческий учи…- слабым, угасающим голосом велела она. — Тебе что Марк сказал? Пусть мать говорит с тобой… Греческий священнику нужен… Мне бы поспать…

Секунд закрыл книгу учета и вздохнул. Марк предупреждал, что так будет. Люди начали хитрить уже через пару недель после отъезда хозяина. Понемногу просела выручка в «Женских радостях», и Секунд обошел несколько мастерских, где делали для них товар. Там люди не так быстры разумом, и спрятать концы не додумались. Встречная проверка показала, что товара в лавку на форуме Траяна ушло немного больше, чем записал беглый купец из галльского Аргентората. Секунд доложился:

— Я к Модесту, хозяйка, — сказал он Лете. — Ворует, сволочь. Немного, но ворует. Если сейчас упустить, концов не соберем. Свою лавку откроет. Ему три десятка мастеров товар несут, а я только малую часть увидел. Столяр наш и кринарий, который заколки и гребни делает, больше объем показали. А вот ткачи жалуются, что у них теперь вдвое меньше берут. На стороне ткани покупает.