Он оказался прав. Целые поля жестких кустов начались на следующий день. Цепкие колючие шарики облепили плащи и пояса, вцеплялись в ноги, залезали даже в отросшие бороды людей и в шерсть верблюдов. Животные недовольно ревели. Марк полчаса сидел на корточках, выковыривая колючки из одежды, поминая всех демонов преисподней.

Он достал палку, на которой отмечал дни, и сделал очередную зарубку. Семьдесят первая. Масин смотрел недовольно. Царь Бакур поставил условие: никаких чертежей, никаких пометок. Зарубки на палке под запрет не попадали. Это же просто счет пройденных дней.

Впрочем, у Марка карта была, она лежала в его голове. Школьный атлас, серые и желтые пятна на глянцевой бумаге. Не бог весть что, но у его спутников не было и такой. Они-то шли в полную неизвестность. Марк вспоминал. Бледно-зеленая полоса Сахеля. Синее пятно озера Чад. Он помнил, что в его время озеро уменьшилось в несколько раз. Люди выпили реки и высушили землю вокруг. Здесь он надеялся увидеть совсем другое.

Саванна началась с травяных островков. Сначала пучки, жесткие, как проволока, потом появились заросли по колено. Через пару дней трава подступила к верблюжьему брюху, золотистая, колышущаяся на ветру, и дальше Марк видел только это бесконечное море. Редкие деревья торчали в нем, как острова: плоские кроны акаций, колючие, густые, похожие на тарелки на ножках. В их тени лежали антилопы. Они лениво поднимались при виде каравана и пугливо провожали его взглядом. Когда порыв ветра приносил верблюжью вонь, недовольно фыркали. Не нравилось.

— Ты глянь, — Берт приподнялся в седле. — Курица!

В траве бегали серые птицы, пятнистые, с голыми синими шеями. Они озабоченно кудахтали и семенили на тонких ногах.

— Нумидийские куры, — Марк узнал цесарку. — Их разводят для богачей. Ты не знал?

— Хочу мяса, — отозвался Гектор и потянулся к дротику. — От фиников у меня уже слиплась задница.

— Не шуми, — тихо сказал Масин и показал рукой вдаль. — Тут есть еще кое-кто.

Марк прищурился. В паре сотен шагов от них в траве торчал серый холмик. Холмик вдруг фыркнул, повернулся, и Марку внезапно стало не до смеха. Носорог.

— Мать твою, — перепугался Марк. — Да он же нас перетопчет.

Зверь был огромен. Он грязно-серый, как мокрый булыжник. Косматые уши торчали в стороны, а маленькие глазки подслеповато щурились. Верблюдов остановили. Погонщики прикусили языки, а кое-кто из купцов сполз с седла и попытался спрятаться за вьюками. Они никогда не видели такого, но ничего хорошего от огромной туши с рогом на носу не ожидали.

— Не двигайтесь, — сказал Масин. — Он постоит и уйдет. Надеюсь… Если нет, нам конец.

Носорог втянул воздух и зафыркал. Видимо, решил, что запах ему не нравится, и фыркнул еще раз. Развернулся и потрусил прочь, топча траву столбообразными ножищами. Только тогда Марк осторожно выдохнул.

— Эфиопская земля Агисимба, где собираются носороги, — процитировал он Марина Тирского. — Кажется, мы до тебя добрались.

— Чего сказал сейчас? — не понял Берт.

— Так написал один ученый грек, — Марк не удержался от нервной усмешки. — Триста тридцать лет назад римлянин по имени Юлий Матерн присоединился к царю гарамантов. Тот шел воевать с черными людьми. Через четыре месяца они дошли до страны Агисимба. Матерн привез домой носорога и показал в цирке. Все были в восторге.

— И что потом? — с любопытством спросил Гунн.

— Ничего, — вздохнул Марк. — Больше сюда не ходили. А тот грек писал, что такого быть не может. Что слишком далеко, слишком быстро, и вообще все купцы врут. Только зверь вот он, мы его своими глазами видели.

— А тут еще какие-нибудь звери есть? — поежился Берт.

— Полно, — многообещающе хмыкнул Марк. — Самые страшные звери здесь…

— Львы и носороги? — Берт с детским любопытством приоткрыл рот.

— Комары и мухи, — вздохнул Марк, и Берт почему-то обиделся.

Комары появились на девятый день, как кончились пески, и сразу в неописуемом количестве. Воздух по вечерам гудел, как улей. Тонкие, длинноногие, они впивались сквозь ткань, лезли в уши и в ноздри. К утру лица у всех распухали. Гунн чесался и плакал от злости. Он мальчишка, кожа тонкая. Комары кусали его первым.

— Они нас сожрут, — мрачно произнес Мирон. — Что делать будем, хозяин?

— Нужно спать под тканью, — уточнил Марк.

— Под тканью? — не понял купец.

— Под тканью, — повторил Марк. — Натянем полог и разожжем костер. Набросаем зеленых веток. А еще у меня с собой два мешка сухой полыни. Нужно кипятить с маслом и натираться. Будем вонять, зато от комаров спасемся.

А ведь тут малярия тоже гуляет, подумал он. И никакого хинного дерева. Озеро Чад мелкое и теплое. В его южной части точно комариный рай. Здесь еще цветочки. Вспомнился Форум Аппия, болотистые берега канала Деценновий, серые лица местных и заросли камыша, в которых по вечерам раздавалось такое же гудение. Люди там мерли каждое лето и осень. Врачи считали, что причина в дурном воздухе, никто и не догадывался, что дело в комарах.

Они спали под пологами, натянутыми на шесты, дым ел глаза, зато комары обошли их стороной. Берт ворчал, но признавал, что лучше вонять, чем чесаться. Он мечтал о толпах черных красавиц. Марк смотрел на его покусанную рожу и хохотал. Берт тот еще жених.

Лето здесь закончилось совсем недавно. Дожди отшумели, трава еще не высохла, а вдоль тропы стояли маленькие озера с мутной водой и лягушачьим хором. В них купались птицы: журавли, цапли, длинноногие аисты. И комары расплодились именно там.

— Перелетные птицы, — Марк показал Гунну на небо, покрытое птичьими стаями. — С севера на зиму летят.

К середине второй недели появились пальмы. Не привычное финиковые, совсем другие, ветвистые, с веерами листьев и оранжевыми плодами, твердыми, как камень. Масин сбил один, рассек ножом и вытащил мякоть.

— Дерево дум, — сказал он, протягивая кусок. — Ешь.

Марк осторожно лизнул. Сухое, волокнистое, пахнущее чем-то неожиданно знакомым. Имбирь и корица. Пряник?

— Пряничная пальма! — обрадовался он и тут же разгрыз кусок. — Берт, попробуй!

— Чего это? — недоверчиво переспросил франк, но попробовал. — Жрать можно.

Деревья росли все гуще и крупнее. На восьмой день Мирон ткнул пальцем в сторону невообразимо толстого ствола с голыми кривыми ветвями, торчащими вверх, будто корни.

— Страсть какая! Скажи, хозяин, это же сколько из него досок выйдет?

— Баобаб, — сказал Марк. — Говорят, в нем огромные дупла. Можно даже жить.

— А кто говорит? — с подозрением спросил Мирон.

— Ученые греки пишут, — соврал Марк.

Он ничем не рисковал. Купец ученых греков не читал. Проводник Масин вдруг остановил караван, спрыгнул с верблюда и долго нюхал воздух. Потом счастливо улыбнулся.

— Рядом озеро, — сказал он. — Чувствуете?

Марк ничего не чувствовал, зато чувствовали верблюды. Они прядали ушами, раздували ноздри и ревели. Вожак рвал повод, тянул вперед. Марк учуял позже: тина, гнилые водоросли, рыба. Караван поднялся на невысокий бугор.

Перед ними расстилалась равнина, залитая серебряным светом. Вода! Бескрайнее море. Зеленые острова тростника тянулись к горизонту, между ними блестели протоки, а вдалеке угадывалась бесконечная мерцающая гладь. Над тростником стоял несмолкающий гул. Тысячи, десятки тысяч птиц. Огромные стаи реяли над головами путников, садились в заросли, охотились, доставая из воды рыбу.

— Порази меня гром, — прошептал Берт. — Богатая земля. Один, спасибо! Я тебе жертву принесу.

— Ты же теперь христианин, — укоризненно посмотрел на него Марк.

— И Христа не забуду, — отмахнулся германец. — Нешто я нелюдь неблагодарный. Всех богов уважу, какие есть.

Из зарослей поднялась голова. Маленькие глазки, широкие ноздри. Потом показался весь зверь — серая гора, скользкая от воды. Бегемот зевнул, раззявив розовую пасть с желтыми клыками, и с шумом плюхнулся обратно в воду.

— Озеро Чад, — сказал Марк. Голос у него дрогнул.