Он стоял и смотрел на цель своего путешествия. Мелкое, неспокойное озеро с островами травы кормило бесчисленное множество птиц, рыб и людей. Марк увидел деревушки на его берегах. Чернокожие мужчины на тростниковых лодках смотрели на них, приложив руку ко лбу. Один поднял гарпун, и серебристая рыбина затрепыхалась на острие. Над зарослями тянулись дымки. Там сушили рыбу.

— Сколько людей, — удивился Берт, — и все черные.

— Это Агисимба, — тихо произнес Марк, — страна эфиопов. Масин, как они сами себя зовут?

Проводник задумался, потешно морща лоб.

— У них много имен, — сказал он наконец. — Род Быка, Льва, Рыбы, Носорога… У озера живут одни. Дальше другие. Есть те, кто строит стены. Есть те, кто ходит с коровами. Я немного знаю наречие тех, кто живет у озера. Они называют себя просто — люди. Потому что остальные — не люди. Тут, господин, порядки простые. Чужих можно убивать, грабить и продавать.

Они двинулись вдоль берега на запад. Караван шел по узкой тропе между тростником и полем, где росло просо. Высокая, густая трава, увешанная тяжелыми метелками. Осень, скоро убирать.

— Мне это снится? — остолбенел Марк.

Римляне ошибались. Зря они звали этих людей дикарями. На холме перед ними стоял небольшой городок. Стена в два человеческих роста выстроена кольцом из утрамбованной глины. Снаружи — ров, а перед ним — колючая изгородь. У ворот — наблюдательная башня. На ней — люди с копьями и луками. Они молча смотрели на караван.

Над городком поднимался густой жирный дым, и слышались удары молота. Марк почувствовал себя так, словно его обманули. Все авторы писали, что тут живут голозадые дикари. И вот, нате вам.

— Много их там? — спросил Берт, пугливо поглядывая на городок.

— Не знаю, — ответил Марк. — Несколько сотен, наверное. Мирон, ты не знаешь?

Купец, бледный, как простыня, выпрямился в седле.

— Господи, — выдохнул он. — Я же только по Ливии… К таким сроду не ходил… А ну как товар отнимут.

— Не отнимут, — с необъяснимой уверенностью произнес Марк. — Дары готовь. Стеклянный кубок, красные ткани. И два бронзовых зеркала.

Ворота у городка щелястые, сделаны из жердей. Они распахнулись, и оттуда вышли трое. Двое с копьями и огромными щитами, третий — высокий, сухой, с резным посохом. Щеки мужчин изрезаны мелкими шрамами. На плечах того, что с посохом, лежит плащ из львиной шкуры, а на шее звенит цепь из медных колец. Он остановился в десяти шагах от Марка и долго, не торопясь, рассматривал караван. Потом сказал что-то, по слогам, с мерным ритмом.

— Что он говорит? — переспросил Марк.

— Спрашивает, откуда мы? — перевел Масин. — И что нам нужно?

— Скажи, что мы пришли с миром, — Марк выступил вперед. — Мы пришли торговать.

Галл снова появился в кабинете у Леты, но в этот раз встреча пошла совсем по-другому. Он больше не выглядел хозяином. Сгорбил плечи, а тяжелые кулаки положил на стол, словно хотел защититься от юной женщины, сидевшей напротив. На ней нет больше колец и серег, только нарядный платок. Это все и решило. Галл не пойдет против человека, способного снять с себя последнее ради других. Не потому, что растрогался, вовсе нет. Гладиаторы — отбросы общества. Им чужда жалость. Он просто решил исправить свою ошибку.

Мастера, готовые за нее глотку порвать… Растерзанные толпой плагиарии, чьи тела вывезли за стену, как мусор… Ремигий, превратившийся в посмешище… Новый папа, обязанный пекарще из Субуры… Галл сделал окончательный выбор.

— Хозяйка, — сказал он. — Я знаю, кто распускал слухи про Марка.

— Поздно, Галл, — ответила Лета, сложив руки на груди. — У тебя была возможность. Ты опоздал. Я и так все знаю.

— Ты знаешь? — вскинулся он, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пятки. — Про того человека?

— Про Ремигия? — презрительно спросила девушка. — Знаю, конечно.

— А с чего ты взяла, что это Ремигий? — Галл расплылся в довольной улыбке. — Откупщик делает, что велит старший компаньон. Они уже Марково добро промеж собой поделили.

— Да ты о чем говоришь? — прищурилась Лета. — Ремигий зачинщик.

— Нет, — Галл откинулся на спинку стула. — Не он. Мне есть, что тебе рассказать…

— Ты мне должен, — Лета подняла на него тяжелый взгляд. — Мне и Марку. Я это знаю, и ты это знаешь. Ты хочешь что-то с меня получить? Не выйдет. Цена твоего долга такова: ты признаешься в предательстве, отдашь этого человека, а я навсегда забываю о том, что ты продал моего брата.

— Я этого не делал, — твердо сказал Галл. — Я не понимаю, что ты себе надумала. Я пришел благодеяние тебе оказать. А ты вот как со мной?

— Уходи, — показала на дверь Лета. — Мне твои благодеяния не нужны. Теперь ты сам по себе, а мы сами по себе. Вернется Марк, говори с ним.

— Да что ты такое несешь, женщина? — заревел Галл. — Я друг Марка! Друг! Поняла? Обвиняешь — докажи!

— Не могу, — спокойно ответила Лета. — Да и не собираюсь я ничего доказывать. Я тебе просто не верю. Приедет Марк, веди дела с ним. Я не стану.

— Зачем ты так? — голос Галла сел. — Я же близкий человек. Мы столько вместе прошли…

— Ты сказал, что не Ремигий зачинщик, — усмехнулась Лета. — Допускаю. А как ты вышел на этого человека?

— Людей спрашивал, — хмуро ответил Галл.

— Кого? — презрительно спросила Лета. — Мимическую актрису Клодию? Ты пил все это время, Галл. За тобой ходили по пятам. Ты ничего не делал. Только служба, вино и бабы. Я знаю, сколько сейчас берет Клодия. Ты столько не получаешь. Это значит только одно: тебя купили. Купили сразу. А ты продался, потому что поверил в смерть Марка.

— Врешь, — пересохшими губами прошептал Галл. — Не было такого.

— Ты сказал, что шитье на плаще истрепалось, — усмехнулась Лета. — Я проверила. Ты не заходил ни к одной швее. Зачем тогда врал? Просто растерялся, вот и ляпнул первое, что пришло в голову. Даю последний шанс, Галл. Ты признаешься по всем. Каешься в церкви и приносишь клятву верности Марку и моей семье на Священном Писании. Отдаешь этого человека, как я скажу. Мне недостаточно его имени. Я хочу уничтожить ядовитую гадину. И тогда, клянусь святой Цецилией и апостолом Петром, мой брат никогда ни о чем не узнает. Жизнью сына клянусь! Чтоб мне на месте умереть, если эту клятву нарушу. Ну! Говори! Я жду!

— Я поверил.

Галл понурил голову и заговорил глухим голосом, все тише и тише:

— Думал, коли Марк умер, мне конец. Новый папа меня на дух не переносит, брезгует. Я же гладиатор, грязь, из бесчестного сословия. Значит, погонит взашей. Значит, нужны деньги и имущество, чтобы в аренду сдавать. Не хочу старость с протянутой рукой встретить. Я задаток взял серебром. Ты верно все поняла. Его-то я на Клодию и потратил. Эта стерва, как в Марковом представлении сыграла, цены себе не знает. А еще мне склад Стабия обещан. Помнишь того старика из Заречья? Я этот склад себе попросил… Чтобы так же помереть… Чтобы ходили за мной… Всегда в тепле, рабыня у постели.

Голос его под конец превратился в едва слышный шепот.

— Зачем приходил ко мне, когда про шитье соврал? — спросила Лета.

— Ты должна была пекарню передать, — спрятал глаза Галл. — Не свою, а большую, Маркову. Вместе с заказами диаконий. Я должен был запугать тебя, чтобы сама покровительства попросила.

— Почему не стал?

— Услышал, что Марк жив, и решил сначала проверить. Когда архидьякон твои слова подтвердил, я и понял, что провели меня, как мальчишку. Такая обида в сердце появилась…

— Провели, — кивнула Лета, достав из ящика стола письмо. — От Севера. Марк груз хлопка и масла прислал. Товар уже на складе.

— Знаю, — Галл обреченно махнул рукой. — Письмо убери, я грамоте не обучен.

— Значит, все-таки Либерий…– вымолвила Лета, добела сцепив пальцы в замок. — Понял, что власть коллегии скоро закончится, что аннону берет под себя церковь. Захотел получить нашу хлебную торговлю. Увидел, скотина, что заказы диаконий все больше становятся, а его выпечка меньше. Решил держаться папы, стать ближе к его деньгам… Ремигия пустил, чтобы тот нас судами разорил. Сам побоялся семью Марка обездолить. Знает, что новый епископ ему этого не простит. Ты должен был меня запугать, а я — заплакать и побежать искать защиты. Но почему именно к нему?