Прошу твою светлость решить, стоит ли довести это до государя или до магистра армии, покуда войско в Испании терпит нужду. Готов оставаться в Африке для дальнейшего надзора или вернуться, как повелишь.

Писано в Карфагене, в майские иды, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый'.

— Я в это не верю, — спокойно ответила Плацидия, небрежно бросив таблицу на стол. — Бонифаций верно служил моему мужу.

— А вот мне служить не хочет, — хрипло засмеялся Гонорий. — Африка! Проклятое место. Почему все, кто попадает туда, начинают сходить с ума? Ведь совсем недавно был мятеж Гераклиана. Вроде бы только разбили его войско у самой Остии.

— Бонифаций верен тебе, — упрямо заявила императрица. — Рим, как и прежде, получает зерно из Африки. Ему нужны войска, чтобы защищать африканский Лимес.

— Оставь нас, сестра! — резко бросил Гонорий, и та, гордо подняв голову, удалилась из покоев брата. — И горе тебе, если это окажется правдой.

— Эти сведения верны, государь, — решительно ответил Иоанн, когда слуги закрыли двери. — Увы нам. Если армия магистра Кастина не получит хлеба, она обречена.

— Кастин обошел Бонифация в чине, и Бонифаций ему этого не простил, — скривился Гонорий. — А ведь мы ему Африку пожаловали в утешение. Займитесь этим, Иоанн. Пора кормить моих кур.

— Да, ваше величество, — склонился Иоанн и выкатился из покоев императора, не поднимая глаз от пола.

— Они поссорились? — сквозь зубы спросил Аэций, когда двери за Иоанном закрылись.

Тот кивнул.

— Она защищала Бонифация?

Иоанн снова кивнул и пошел по коридору дворца.

— Плохо, — прикусил губу Аэций.

Он поманил юношу, переминавшегося с ноги на ногу. Когда-то бывший римский заложник привез из гуннского кочевья сироту, и теперь тот служил ему вернее собаки. Юноша терпеливо ждал, когда хозяин закончит разговор и позовет его.

Аэцию было стыдно перед самим собой, но желание узнать сокровенное оказалось сильнее. Когда император назначил его командиром своих телохранителей, он не выдержал. Неуемное любопытство сжигало жарким огнем.

— Ты нашел Марка из Субуры, Оптила (3)? — спросил Аэций.

— Нет, господин, — покачал головой слуга. — Но я нашел его отца. Он тебе письмо передал. Марк из Субуры знал, что ты будешь его искать. Сильный колдун. Его в Субуре уважают. Он там настоящий хан.

— Ты что несешь? — изумился Аэций. — Он же пекарь.

— Если и пекарь, господин, то шибко богатый, — рассудительно ответил Оптила. — Он епископу Рима служит. Большой человек. Целый легат. Без его воли в Субуре даже воздух испортить не могут.

— Надо же, — хмыкнул Аэций и вскрыл таблицу.

'Марк, сын Тита, высокородному мужу Флавию Аэцию, здравствовать.

Молился я, и было мне видение, что известный тебе воин Бонифаций принесет много зла'.

— Вот даже как? — Аэций привычным жестом сунул письмо в пламя светильника. — Оптила! А где этот Марк сейчас?

— В Лептис Магна уплыл, хозяин, — охотно ответил гунн. — С ним купцы, товары и епископ Лев с людьми. Куда-то далеко в пустыню пойдут.

— А когда он уплыл?

— В майские календы, господин, — ответил Гунн. — Мне его отец все рассказал, когда хлебными червями с мясом кормил.

— Да ты пьян, — убедился Аэций. — Какие еще черви?

— Не, не пил, — слуга перекрестился. — Пусть меня гром убьет, если вру. У меня те черви с собой. В дорогу дали. Это тесто сухое, марциана называется. Ее тот Марк придумал.

— Я слышал про марциану, — задумался Аэций.

Пекарь уплыл до того, как в Рим пришли первые корабли из Африки. Они, идущие против ветра, добираются в Остию только во второй половине мая, а то и к концу.

— Получается, он знал, — прошептал Аэций. — Колдун? Но он служит папе. Значит и, правда, святой помогает пекарю Марку. А он помогает мне.

Была у Аэция еще одна постыдная тайна. Если и жил на свете человек, которому он люто завидовал, то это комит Бонифаций (4). Знаменитый воин, куда лучший, чем магистр Кастин, придворный подхалим, надменный дурак, не ставящий ни во что опытных воинов. Бонифация в армии на руках носили. По одному его слову шли в войско готы и батавы. Любому германцу за честь в букелларии к такому человеку попасть. Аэцию даже не снилось подобное. Только покойного императора Констанция уважали больше.

— Воин Бонифаций принесет много зла, — повторил Аэций. — Уже принес. Чего тебе не хватает, сволочь? Ведь сколько воинов погубишь! Сколько земель из-за тебя разорят. Будь ты проклят!

Африканский Лимес? Вот это?

Марк с тупым недоумением смотрел на глинобитный сарай без окон и разбросанные вокруг него хижины, пальмы и клочки полей. Вот ЭТО двести лет сдерживает набеги нумидийских племен?

— Полное убожество!

Как и свойственно людям будущего, Марк к достижениям аборигенов порой относился свысока. Впрочем, некой долей самокритики он обладал, а потому вынужден был признать, что этот Лимес устроил административный гений, каких выродившийся Рим не производил уже давненько. Император Септимий Север, здешний уроженец, таковым и был. Впрочем, он тоже по крови не римлянин. Отец — из пунийцев-карфагенян, провинциальный всадник. Даже латынь для него не была родным языком. Тем не менее, все вокруг двести лет назад построил именно он. И до сих пор созданная им система работает при минимальных вложениях.

— Толково, — отдал должное Марк, когда епископ Лев прочитал ему обширную лекцию. — Умен был император Септимий.

— Суров был этот государь, — поджал губы Лев. — Язычник жестокий, конечно. Но после его смерти в Риме хлеба на три года припасено было, а масла — на семь. Про него говорили, что ему не надо было вовсе на свет рождаться, ибо свиреп, как зверь. Но если уж родился, то не следовало умирать. Уж очень полезен был государству. При нем варвары ниже травы сидели.

Центенарий. Так называется военное поселение, где в свое время посадили на землю сотню отставных легионеров из III Августова легиона под командованием центуриона. К этому поселению приписано какое-то количество местных семей. Две тысячи таких вот укрепленных вилл охраняют римскую Африку уже не первое столетие. Жидкая цепочка опорных крепостей вроде Мизды и Гадамеса погоды не делают. Верблюжьей кавалерии берберов ничего не стоит их обойти. А такая линия из деревушек, где живут полуобученные лимитаны, со своей задачей справляется дешево и сердито, ибо пограничники кормятся с земли.

— Вылазки мелких шаек они отбивают сами, — пояснил ехавший рядом купец Мирон. — А когда большой набег, на помощь комит свое войско ведет.

— Долго еще до Мизды? — прохрипел Марк, прокаленный солнцем хлеще, чем хлебной печью.

— Шесть миль, — ответил Мирон. — Этот центенарий последний.

Мизда открылась не сразу. Сначала из знойного марева выглянул серый пояс стены с башнями. А немногим позже показалось зеленое пятно оазиса. Крепость стояла там, где пересохшие русла нескольких рек сходились к подножию высокого холма. Зимой по ним текла вода, а летом шли караваны. Вади, вспомнил Марк. Эти пересохшие реки называются вади. Они сейчас идут по дну, утоптанному в камень миллионами копыт. Дорога, пробитая караванами, вынуждена пройти у самых стен Мизды, ведь удобней пути просто нет.

Мизда давно пережила свой расцвет. Стены, некогда возведённые из тёсаного камня по всем правилам военного искусства, теперь чинили сырцовым кирпичом. Оттого-то и выглядела крепость убого, словно бедняк, чья одежда украшена заплатками. Четыре угловые башни держали периметр правильного, почти квадратного укрепления, а надвратная башня сложена небрежно, явно позже и второпях. Впрочем, и такое укрепление — немалая твердыня для этих мест. Нумидийцы брать крепости не умеют.

Гарнизон ничуть не походил на прежние легионы, покорившие когда-то эти пески. Лимитаны служили не столько войском, сколько заставой, таможней и оплотом римского порядка на диких землях. Они набирались здесь же. Потомки местных берберов и солдат, пришедших в III легион со всех концов света, жили здесь вместе с семьями. Тот же император Септимий разрешил воинам жениться. Неслыханное ранее дело. До него считали, что семья мешает сохранению воинского духа.