Иоанн бросил вопросительный взгляд на Аэция, и тот просто вздохнул. Примекирий нотариев и сам понимал, что заходить не стоит.

— Всех ее готов перебили? — шепотом спросил Иоанн, и Аэций так же тихо ответил.

— Не всех. Часть ушла верхами. На улицах настоящие бои были. Я своих доместиков выводил. Троих потерял.

— Однако! — крякнул Иоанн. — Да что же теперь будет?

— Ничего хорошего, — бросил сквозь зубы Аэций. — Думаю, государь вышлет августу к племяннику, в Константинополь. К тому все идет.

— К племяннице скорее, — тонко улыбнулся Иоанн.

Оба фыркнули, как стоялые жеребцы. Ситуация постыдная. Даже до Равенны докатился слух, как августа Пульхерия проучила недалекого брата. Редкостный олух Феодосий II, прозванный за красивый почерк Каллиграфом, к государственным делам ни малейшей склонности не имел. А потому подписывал все, что приносили не читая. Сестра подсунула ему рескрипт, согласно которому император отдавал ей в рабыни собственную жену. Оформили все честь по чести. Пурпурными чернилами начертали, император свою руку приложил, печать канцелярии поставили. И даже квестор написал под текстом слово Legi, «я прочитал». Документ принял силу закона. Его осталось только запустить на процедуру проверки в канцелярию, а потом вывесить в людном месте. И тогда все, назад пути не будет. Согласно законам Рима, воля императора и есть высший закон. Получив рескрипт, августа Пульхерия всех вельмож из покоев выгнала, а брату устроила хорошую выволочку. Чтобы читал, что подписывает. Хохотать над этим не рисковали, но про себя посмеивались.

— Убирайся отсюда! — заревел наконец Гонорий. — Садись на корабль и проваливай! Чтобы духу твоего в моих землях не было!

— И уеду, — ледяным тоном ответила Плацидия и вышла, едва не сбив Иоанна с ног.

Он не успел отскочить. Императрица окатила начальника канцелярии презрением и пошла по коридору, сопровождаемая толпой евнухов.

— Аэций! — заорал император. — Иоанна позови!

— Я уже здесь, государь.

Примекирий нотариев склонился, стараясь не смотреть на отечное лицо этого нестарого, в общем-то, мужчины. Он плох. Плацидия не так уж неправа.

— Готовь рескрипт, — выплюнул Гонорий. — Мы лишаем нашу сестру звания августы. Ей надлежит немедленно уехать в Константинополь. Ей запрещено появляться в западных префектурах. Позаботься о корабле. Чтобы через неделю духу ее в Равенне не было.

Граница земли гарамантов не была помечена ни камнем, ни стражей. Просто в один из дней караван спустился с каменистого плато, и все увидели, что пустыня перестала быть мёртвой.

Сначала появилась робкая зелень. Затем она стала нарядной и пышной, но потом сменилась пустошами. Несколько дней они ехали именно так. Узкая полоса из цепочки оазисов. Крошечная деревушка, окруженная полями, а за ней каменистая равнина. Но чем дальше они ехали, тем чаще встречались деревушки, и тем меньше было пустошей. Под конец пути пустоши исчезли вовсе, а возделанная земля протянулась, насколько хватало взгляда.

А потом Марк увидел длинные ряды невысоких каменных конусов, тянущихся по дну долины. Будто кто-то рассыпал исполинские чётки. Расстояние между холмиками было неровным — где-то два десятка шагов, а где-то и полсотни.

— Подземные каналы (1), — сказал Мирон, поймав его взгляд. Купец ехал рядом, щурясь на утреннее солнце. — Воду ведут самотёком, от гор. Находят подземные источники и направляют в свои долины. Здесь сотни миль таких каналов. Люди говорят, вся Гарамантида ими изрыта.

— И как они это сделали? — спросил Марк.

— Туннель роют с едва заметным наклоном вниз, и чем дальше от гор, тем ближе он подходит к поверхности земли. В конце вода стекает в огромную цистерну. Ты сам видишь устья колодцев. Через них чистят канал от песка, замазывают щели между камнями. Ну и воду через них поднимают ведрами.

Марк присвистнул. Адова работа.

— А иначе тут никак, — развел руками Мирон. — Подохнешь от жажды. Сейчас почти ничего не строят, хозяин, только чинят сделанное. Вода — главное богатство. Гараманты прячут его под землёй, чтобы солнце не выпило ни капли.

Чем дальше они продвигались, тем гуще становилась зелень. Пальмовые рощи стояли ровными рядами, разделённые неглубокими канавами, по которым вода растекалась дальше по огородам и садам. Зеленели посевы. Это просо, едва поднявшееся по колено. Убирать его будут в начале осени. Неубиваемое растение, выдерживающее самую тяжелую засуху. Рядом, на других клочках, стояла жёлтая стерня. Там уже сжали ячмень. Его убирают по весне, и в июле поля голые. Они дожидаются нового посева. Финиковые гроздья на пальмах ещё мелкие и зелёные. Будут наливаться спелостью до самой осени. А вот на смоковницах Марк заметил крупные плоды. Здесь инжир поспевает раньше, чем в Италии. Виноградные лозы редки, а оливы еще более редки. Их здесь мало, и растут они плохо.

— Виноград здесь сушат, — поймал его взгляд Мирон.

— А что тогда пьют? — растерялся Марк. Он уже позабыл, что виноград еще и едят.

— Вино, — Мирон показал на груженых верблюдов. — Но это для знати. Простонародье финики заквашивает и пиво из ячменя варит, как египтяне.

Взгляд Марка задержался на осыпавшихся земляных холмиках. Шахты старых галерей засыпало песком, и рядом уже пробивалась скудная жёсткая трава. Видно, запустение понемногу добиралось и сюда. Не только новых каналов не строили, даже с починкой старых не справлялись.

— Почему их забросили? — показал он.

— Тут вода ушла, — пояснил Мирон. — Какой смысл их чистить?

— А, ну да, — кивнул Марк.

Дома у гарамантов невысокие, прямоугольные, из высушенного на солнце кирпича, почти всегда с длинным внутренним двориком, вытянутым так, что одна сторона дома смотрела строго на юг. Немудреная защита от злого полуденного зноя. Крыши здесь плоские, а окон нет вовсе. Песок ведь из пустыни летит.

Люди выходили посмотреть на караван. Страха в их глазах не было. Они привыкли к купцам, хоть и мало их стало. Мужчины здесь носили длинные рубахи из грубой шерсти, подпоясанные плетёными ремнями, с коротким плащом через плечо, несмотря на жару. У многих лица прикрыты от солнца полосами ткани.

Женщины одевались ярче: тёмные платья, выкрашенные в рыжеватые и бурые тона. Запястья и шеи увешаны бусами из стекла, кости и разноцветного камня. У тех, что побогаче, на запястьях звенят серебряные браслеты. Волосы заплетены в тугие косы, уложенные вокруг головы. К ним крепят мелкие подвески, издающие при ходьбе нежный звон.

В одной из деревень они проехали мимо странного холма: глиняная пирамида высотой в два человеческих роста, с осыпавшимися ступенчатыми боками. Чуть поодаль виднелись ещё десятки таких же. Одни больше, другие меньше, третьи совсем маленькие.

— Могилы, — сказал Мирон.

— Подражают пирамидам фараонов? — полюбопытствовал Марк

— Я не знаю, кто такие фараоны, — пожал плечами купец. — Говорят, в Египте есть пирамиды. Но они огромные. У гарамантов даже бог египетский. Аммон его зовут.

— Аммон? — недоверчиво хмыкнул Марк. — Это который бог солнца?

— Какое еще солнце? — не понял Мирон. — Говорю же, Аммон. Люди пустыни чтут Гурзила. Говорят, это сын Аммона. Ему молятся перед войной и изображают его в виде быка. А ещё они душам предков молятся, носят еду прямо на могильные холмы. Еще молятся камням, ветру и духам пустыни. Но имен этих демонов я не знаю.

— Трудная земля для проповеди, — кивнул Марк, заметив, что их догнал епископ Лев и с интересом прислушивается к разговору.

— Для проповеди трудна любая земля, где люди верят крепко, — Лев поправил капюшон, пряча лицо от солнца. — Легче всего обращать тех, у кого в душе пусто. Кто сломлен, испуган и отчаялся. Здесь люди смелые и сильные. Все будет непросто.

— Верно говоришь, святой отец, — кивнул Марк. — Но если пошлины пойдут, поверь, креститься будут охотней. Люди уважают богов, которые что-то дают взамен. Если прибыли не будет, то и наш бог им ни к чему. Им и без него живется неплохо.