Здешний источник бил из расщелины между скал. От него по неглубоким канавкам, обмазанным глиной, вода расходилась по огородам, рядам пальм и поилкам для скота. Вода наполняла цистерны, где и ждала своего часа. Как иначе напоить караван, где десятки голов верблюдов? Как наполнить кожаные бурдюки? Лагуатаны знали свое дело.

Торг начался сразу. Караванщики развязали тюки, и на площади перед воротами вырос небольшой рынок. Берберы приносили слипшиеся в тёмные комья финики. Их тащили целыми корзинами. Предлагали сушёное мясо газели, козий сыр, грубые шерстяные ткани и, конечно же, каменную соль. Эти грязно-серые глыбы — главный товар в здешних местах. Соль расходилась отсюда по всей Африке. Торговцы тащили ее даже в Египет. Она здесь куда дешевле, чем в Александрии.

Купцы Марка выставили свой товар: стеклянные бусы, которые тут же пошли по рукам женщин, бронзовые зеркала, железные ножи римской работы, которые мужчины пробовали на ноготь, одобрительно причмокивая. Обмен шёл без денег — здесь они никому не нужны. Роскошные вещи пошли за золото. Две стеклянные чаши и отрез алой ткани продали за грубый браслет. Золота здесь немного.

Мирон торговался яростно, размахивая руками, и лагуатаны отвечали тем же, выкрикивая что-то и хлопая себя по бёдрам в притворном возмущении. Это не спор. Это ритуал, почти священнодействие. Не соблюсти его — оскорбить богов.

Вечером, когда жара отступила, караванщики развели костёр прямо у стены оазиса. Дров тут нет и в помине — слишком ценна каждая веточка — зато в достатке верблюжьего помёта. Марк уже привык к этому чуду. Верблюжий кизяк сухой, как порох, и горит не хуже дубовых поленьев. Он не дает запаха. Дерево в пустыне на вес серебра, а этого добра — сколько угодно.

Кучки кизяка, еще сильнее подсохшие на солнце, занялись быстро и горели ровным, бездымным пламенем. Стражники расселись в кружок, и Гектор, подбросив в котелок горсть крупы, с удовольствием потёр руки у огня. Ночью тут изрядно холодало.

— Расскажи чего-нибудь, — попросил Марк, — из жизни гладиаторов.

— А и расскажу, — оскалился тот. — Как сенатору Аврелию Симмаху германцы игры сорвали. Дело было четверть века назад. Этот богатенький ублюдок решил повеселить римский народ и заодно свою спесь потешить. Купил он для преторских игр три десятка саксов. Их в плен взяли, значит, и в гладиаторы продали. А чего? Народ дикий, гордый, воевать не боятся. Никто подвоха не ждал.

— Что, неужели струсили? — ахнул кто-то. — Саксы?

— Не струсили, — укоризненно покачал головой Гектор. — Саксы — бойцы отважные. Только эти знатными воинами оказались. Они знали, что гладиатор в Риме — грязь, мясо. Свободному человеку с ним за один стол сесть зазорно. Ну, парни и возмутились. Такие умирать на потеху толпе не будут ни в какую. Заперли их в казарме, стражу поставили, все как положено. Поутру заходят — а там все мертвые. Двадцать девять душ.

— Как это все мертвые? — удивился Марк. — Передрались?

— Да не передрались, старший, — помотал головой Гектор. — Задушили друг друга. Сговорились промеж себя: лучше от своего же брата смерть принять, чем предстать на арене в позорном виде. По очереди, говорят, душили. Последнему уже и душить некого было, он как-то сам справился. Утром пришли за ними, а там двадцать девять тел лежат рядком, будто спать улеглись. Их последний уложил.

В костёр подбросили кизяка, а Берт, до того молча слушавший, неожиданно подался вперёд.

— А почему стража не услышала? — усомнился он.

— Саксы клятву дали, что умрут без единого звука, — пояснил Гектор. — Сказал же, знатные воины. Такие свою честь блюдут.

— А последний как умер? — не поверили стражники. — Сам себя не задушишь.

— Не знаю, — растерялся гладиатор. — Я не спросил, совсем молодой был тогда. Может, башку себе об стену разбил. Может, вены перегрыз. Саксы — они отчаянные. Знаю точно, на арену никто не вышел (1).

— Чудны дела твои, господи, — буркнул Марк, заворачиваясь в толстый плащ. Он и не знал раньше, что в Сахаре может быть настолько холодно. Еще день они проведут здесь, а потом двинут дальше. Половину пути уже прошли…

Не спалось. Долги, долги, долги… Марк каждый день ложился с этой мыслью. Одеть и вооружить такую прорву народу обошлось в кучу золота. Этот поход загнал его в жесткий цейтнот. У него год. Все доходы их семейного предприятия посчитаны до нуммия и распределены наперед. Они сразу уходят к менялам, давшим денег на эту экспедицию. Из-за регулярных платежей условия щадящие, но долг есть долг. Ремигий и Павел вложились. Свои люди, не должно быть проблем. Времени еще полно.

Он смежил веки, но сон не шел…

Дом на окраине Лептис Магны Север снял за смехотворные для Рима деньги. Два золотых в год, и теперь у него есть собственный садик, правда, крошечный, и стол с лавочкой под раскидистой оливой. Север уже мечтал, как заквасит ее плоды в горшке. Денег у них пока много. Марк взял аренду на пять лет вперед. Осла продали, телегу, бронзовые формы, сажальные лопаты, рабов и прочую утварь. Много получилось, да еще и в золоте. Тут на такие деньги до конца жизни жить можно. Провинция же.

— Па! На ручки хочу.

Крошка Марцелла залезла на колени и обняла за шею. Север прижал к себе доверчиво льнущее тельце, наслаждаясь каждым мгновением счастья. Он, сирота, и не знал, что так бывает.

— Господь всеблагой! — прошептал он. — Сохрани это безгрешное дитя. Молю тебя! Меня возьми, а ей дай жить!

Дети мрут часто, но Север себя знал. Если с дочерью что-нибудь случится, он не вынесет горя. Ведь родная кровь, единственная на всем свете. Потому и берег ее, как мог. Даже воду кипятил, потому как Марк сказал, что в грязной воде болезни живут. Сметливый ум начал искать подвох, но не нашел. Соседи иногда помирали от кровавого поноса, а их дом эта напасть обходила стороной.

Он победил в трехдневном религиозном диспуте, не забывая поить и кормить бродяг-фанатиков. Север разгадал наивную хитрость босяков. Они тянули время как могли. Давно так сытно не ели. Сегодня они дадут свой ответ, скорее всего, положительный. Парни были отважны и в вере крепки, но опыта в спорах не имели, потому как читали едва-едва. Куда им Севера перемочь. Их нестройное мычание он разбил в пух и прах, и аскеты усомнились.

Стук в дверь. Негромкий, но уверенный. Север поцеловал дочь и спустил ее с коленей.

— Иди к маме, маленькая. У папы гости.

— Здравствовать тебе, старший, — поклонились четверо пришедших. Пятый, видимо, решил от своих заблуждений не отступать.

Децима молча поставила перед гостями хлеб и вино и ушла в дальний конец дома, к детям. Она снова непраздна, через полгода рожать. Ей велено лежать побольше и не поднимать тяжелого. Для услуг муж взял в дом немолодую крепкую тетку, вдову.

Север проводил жену взглядом и повернулся к четверке людей, согласившихся признать его власть. Повел рукой. Садитесь, мол.

— Угощайтесь, рассказывайте.

История оказалась проста. Вожак, с которым разругались аскеты, проклял их и ушел из города. Как Север ни бился, повернуть этого человека с уже выбранного пути не смог.

— Он не в вере твоей усомнился, почтенный Север, — жадно чавкая, произнес Зоил, беглый кузнец из Александрии. — Он власть над нами потерял. Если мы тебя старшим признали, то он, стало быть, никто. Вот и не вынес такого.

— Поня-я-ятно, — протянул Север. — А я-то думал…

— Точно наш брат говорит, — кивнули остальные. — Ты, старший, скажи, как мы кормиться станем? И как от властей укроешь? Нас на востоке ищут. Мы под Сабратой хорошо пошумели. Ха-ха…

— А что натворили? — с интересом спросил Север. Он и сам немало погулял в Карфагене.

— На вилле богатой жили, — пояснил Зоил. — А когда откупщики пришли, побили их смертно. Бежать пришлось, показали на нас. Крысы деревенские! Как драться надо, в ноги падают. А как стража пришла, тут же заплакали и выдали нас на расправу.

— Ясно, — задумался Север. — Остиариями в титул Екатерины поступите. Это те, кто двери открывает. Я договорился. При церкви будете кормиться. А если какие иные указания будут, за то отдельно давать буду. Монетой, одеждой или солью.