— Не просто так, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— После шести месяцев знакомства вы должны понимать, что подобные формулировки со мной не работают.

Она поставила чашку.

— Хорошо.

Вот за это я её ценила. Не за успокоение. За точность.

— Что означает «не просто так»?

— Потребуется формальное основание. Зафиксированная нестабильность дара. Подтверждённая опасность для окружающих. Отказ от обязательной проверки, если такая проверка законно назначена. Серьёзное нарушение родовых обязательств. Обычно ещё решение комиссии.

Обычно. Очень успокаивает. Я перебирала пункты. Каждый из них звучал разумно. Пока существовал только на бумаге. Но стоило приложить его к настоящему ребёнку — и всё менялось. Нестабильность – Софи стоит рядом с горящей тканью, достаточно записать не то, кто поджёг, кто находился рядом. Опасность – раннее проявление драконьего жара у Теодора. Отказ от проверки – моё нежелание позволить Тарсу касаться детей. Нарушение родовых обязательств – любое решение, принятое без согласования с людьми, которые годами не участвовали в нашей жизни.

Я посмотрела на Элизу.

— То есть главное — правильно оформить факты.

— Иногда именно так и злоупотребляют системой.

— Красивое название.

— Какое?

— Злоупотребление.

Она ждала.

— Я бы назвала это «составить достаточно правильных бумаг, чтобы отнять ребёнка».

Элиза не возразила. Вот. Страшнее магии. Бумага. Магия хотя бы честно показывала, что делает. Огонь обжигал. Пространство менялось. Клетка давила. Чёрное пламя разрушало связь. Документ мог называться «мерой защиты» и отнять ребёнка.

Крылья раскрылись. Я не собиралась их вызывать, но в этот раз не испугалась движения силы. Не попыталась сразу затолкнуть её обратно. Не напрягла плечи. Не задержала дыхание. Просто почувствовала, как резерв поднимается по каналам. Как открываются участки возле лопаток. Как воздух меняется. И разрешила. Оба крыла развернулись за спиной. Чёрные. Тёмно-багровые по краям. Большие. Слишком большие для комнаты. Воздух в зале качнулся. Правое едва не задело стол. Я успела изменить угол. Край пера прошёл в нескольких сантиметрах от чашки. Чашка выжила. Я посмотрела на неё. Большой прогресс. Полгода назад это уже считалось бы отдельным достижением занятия.

Элиза посмотрела на крылья спокойно. Как будто огромные чёрные крылья в помещении давно стали частью обычного рабочего дня. Наверное, так и было. У каждого человека свои признаки повседневности. У кого-то хлеб на столе. У кого-то раскрытые крылья возле тренировочной чашки.

— Правое выше.

Я повернула голову к зеркалу на стене. Действительно правое крыло было немного приподнято. Перья лежали плотнее. Сустав напряжён сильнее.

— Оно всегда так.

— Не всегда.

Я посмотрела на неё.

— Вы следите?

— Это моя работа.

Справедливо. Хотя формулировка звучала слегка тревожно. Она подошла ближе не касаясь. Элиза вообще очень редко касалась меня без предупреждения. За эти месяцы я успела привыкнуть к тому, насколько это отличается от большинства людей, уверенных, что врачебное или наставническое назначение автоматически даёт право хватать за локоть.

— Когда вы тревожитесь, правое крыло поднимается раньше левого.

— Почему?

— Вы сильнее доверяете одной стороне тела.

Я нахмурилась.

— Это вообще возможно?

Элиза посмотрела на меня.

— У вас возможно всё.

Очень поддерживающе. Из её наставлений действительно можно было составить книгу. Глава первая: «Если будете продолжать — умрёте». Глава вторая: «Не знаю». Глава третья: «У вас возможно всё». Глава четвёртая: «Не делайте этого дома без наблюдателя». Очень короткое, но честное руководство.

Я медленно повернула плечо. Попыталась расслабить правое крыло. Оно послушалось не сразу. Мышцы вдоль лопатки будто не понимали, зачем ослаблять защиту, если разговор всё ещё касается Совета и детей. Я выдохнула. Ещё раз. Сустав опустился. Перья разошлись свободнее.

— Лучше?

— Да.

— Вот видите. Иногда я выполняю инструкции.

— Я заметила.

— Можно записать.

— Теодор уже наверняка записывает.

Это было возможно. И, вероятно, с датой. Элиза отошла на несколько шагов.

— Попробуйте создать границу крыльями.

Я посмотрела на собственный размах.

— Как?

— Вы уже чувствуете пространство через перья.

Да. Это я заметила несколько недель назад. С раскрытыми крыльями помещение становилось подробнее. Будто раньше я воспринимала мир только глазами, руками и слухом. А теперь получила сотни дополнительных точек восприятия. Воздух. Его движение. Давление. Стены. Двери. Предметы. Люди. Даже Элиза ощущалась иначе. Не лицом. Не фигурой. Присутствием. Точкой в пространстве, которая двигалась относительно меня. Очень странно и очень удобно.

— Перья чувствуют его лучше рук, — продолжила она.

Я сосредоточилась сначала на левом крыле, потом на правом. Каждое перо отзывалось по-разному. Большие маховые чувствовали направление. Расстояние. Изменение потока воздуха. Малые возле спины — давление и приближение. По краям крыла проходили тонкие пространственные линии. Почти невидимые, но я ощущала их так же ясно, как пальцы. Почти продолжение моей магии.

Я медленно провела правым крылом вперёд. Не ударила. Не создала сильный поток воздуха. Не снесла чашку. Последнее отдельно порадовало. Просто обозначила границу. Воздух передо мной дрогнул. Пространство стало плотнее. Не стеной. Путём. Тем же самым принципом, который я только что использовала с пером.

Элиза взяла со стола деревянный шар небольшой и тяжёлый. Мы уже использовали такие для тренировки реакции. Если он попадал в тело, синяк был почти гарантирован. Очень мотивирующее оборудование. У Элизы вообще было удивительное представление о педагогической наглядности.

— Готовы?

— Насколько сильно бросите?

— Умеренно.

— Это не измерение.

— Теодор плохо на вас влияет.

— Поздно.

— Я заметила.

Она бросила. Шар полетел прямо мне в грудь. Не особенно быстро, но достаточно, чтобы тело мгновенно предложило самый простой вариант: отойти. Я не отступила. Удержала правое крыло перед собой. Почувствовала путь шара. Три шага. Два. Я растянула пространство. Шар продолжал лететь. Глаз видел движение. Он приближался. Только почему-то почти не становился ближе. Нет. Не так. Он не замедлился. Скорость оставалась прежней. Просто путь удлинился. Вот это различие всё ещё требовало усилия. Мозг очень любил обычную геометрию. В обычной геометрии шар, который летит с прежней скоростью, должен через определённое время ударить меня в грудь. В моей новой геометрии он мог лететь ещё очень долго. Очень обнадёживающая мысль. Если не вспоминать, насколько легко её превратить во что-то ужасное.

Я удерживала границу. Секунду. Две. Три. Шар продолжал двигаться. Пять. Правое крыло начало дрожать. В груди появилась боль. Я заметила сразу. Вот. Не после. Не тогда, когда станет невозможно вдохнуть. Сейчас. Четыре. Я продолжала. Пять. Боль усилилась. Вот граница. Полгода назад я бы назвала это терпимым. Потом дождалась бы семи. Может быть, восьми. Потому что могла. Потому что упражнение ещё не закончено. Потому что осталось совсем немного. Потому что глупо останавливаться. Потому что я всегда находила достаточно причин продолжать делать то, что уже причиняло вред. Теперь я знала другое. Мочь терпеть не означало быть обязанной терпеть.

— Стоп, — сказала я.

И отпустила конструкцию. Пространство постепенно вернулось к обычной длине. Оставшийся путь шара сразу сократился, но большая часть энергии уже ушла. Он упал на пол примерно в шаге от меня. Покатился. Стукнулся о ножку стола. Я посмотрела на него.

— Стол победил.

Элиза подняла шар магией.

— Он не участвовал.

— Победа от этого не менее убедительна.

— Хорошо.

Я опустила правое крыло. Потом левое. Не убрала их. Просто дала мышцам отдохнуть.