— Сегодня Вы щедрая на похвалу.

— Потому что это было хорошо.

— Значит, предыдущие разы вы хвалили из вежливости?

— Я редко делаю что-либо из вежливости.

Да. Это было заметно. В некотором смысле даже успокаивало. Если Элиза говорила приятное, значит, действительно так думала. С другой стороны, если думала неприятное — тоже говорила. Метод имел недостатки.

— Для Совета? — спросила я.

Она покрутила деревянный шар в пальцах.

— Что?

— Эта граница. Она пригодится против Совета?

— Пригодится против любого, кто решит войти без разрешения.

Не только против Тарса. Я посмотрела на собственные крылья. На тонкие пространственные линии вдоль перьев. На дверь тренировочного зала. Потом вспомнила ворота дома. Скрытый сканер. Серую печать. Людей, которые через три недели собирались приехать и проверить, достаточно ли безопасно я существую. Очень заботливо с их стороны. Впервые мысль о проверке не вызвала желания спрятать силу. Наоборот. Я подумала о границе. О расстоянии. О праве сказать: не подходите. И о том, что теперь у этого права наконец появилась магическая форма. Для представителей рода. Для моего отца. Для Гермонда, если однажды он решит, что истинная связь или фамилия сына дают ему право просто появиться у ворот и потребовать то, что считает своим. Мысль пришла сама. Спокойная и очень неприятная.

Я медленно сложила крылья. Теперь это уже не требовало отдельного усилия. Сначала правое. Потом левое. Они легли вдоль спины почти симметрично. Почти. Правое всё равно чуть выступало выше. Я почувствовала взгляд Элизы.

— Не говорите.

— Я ничего не сказала.

— Но подумали.

— Это пока не запрещено.

Пожалуй, за полгода она научилась различать, какие мои недостатки требуют немедленного вмешательства, а какие можно оставить жить ещё несколько минут.

— Они обязательно придут, — сказала я.

Это уже не было предположением. Не тем раздражающим «возможно», которое можно отложить вместе с письмом в ящик и заняться более срочными делами. Распоряжение Совета содержало точную дату. Через три недели. День. Час. Перечень полномочий. Подпись Тарса. Они даже указали продолжительность предполагаемой проверки. Очень вежливо. Можно было заранее запланировать, сколько именно времени посторонние люди будут официально вмешиваться в нашу жизнь. Совет больше не делал вид, что просто интересуется мастерской. Он приходил официально.

— Да, — ответила Элиза.

— И что мы будем делать?

Она положила деревянный шар на стол. Тот самый, который несколько минут назад не долетел до меня всего один шаг.

— Сначала позволим им говорить.

Я нахмурилась. План казался подозрительно спокойным. После последних шести месяцев я уже знала: когда Элиза предлагала что-нибудь спокойно, неприятная часть обычно появлялась позже. Иногда с деревянным шаром. Иногда с вопросом. Иногда с необходимостью пересмотреть всю свою жизнь.

— Зачем?

— Люди раскрывают намерения, когда уверены, что контролируют разговор.

Я сразу подумала о Тарсе. На приёме он говорил именно так. Спокойно. Вежливо. Без нажима. Как человек, которому не требовалось повышать голос, потому что за ним стояла система. Совет. Документы. Право проверки. Старые договоры. Реестры. Подписи людей, которых я не выбирала. Он ожидал двух возможных реакций. Сопротивления. Его можно было записать как нестабильность. Или подчинения. Оно позволяло войти дальше. Очень удобный выбор. Для него.

— А потом?

Элиза улыбнулась. Спокойно так. Почти доброжелательно. Именно так она обычно улыбалась перед особенно неприятным упражнением. В первый месяц после такой улыбки я готовилась к боли. На шестом уже понимала: иногда боль была самой простой частью.

— А потом зададим неправильные вопросы.

Я почти улыбнулась.

— Ваши любимые.

— Одни из.

— Какие именно?

Она опёрлась ладонью о край стола.

— Те, на которые система не подготовила удобных ответов.

Вопросы уже существовали. Мы просто ещё не решили, в каком порядке их задавать. Почему решение, принятое за пятилетнего ребёнка, до сих пор влияет на статус взрослой женщины? Почему за двадцать с лишним лет никто не инициировал обязательный пересмотр установленного барьера? Почему сканирующий артефакт Совета появился у ворот без уведомления владельца? Почему безопасность детей требует наблюдения, но никак не требует присутствия взрослых, которые формально числятся ответственными? Почему Совет считает возможным исследовать чужую силу до получения согласия её носителя? Почему система, созданная якобы для защиты, начинает работать особенно активно тогда, когда человек становится достаточно интересным или достаточно опасным?

И мой личный любимый вопрос: почему огромное количество людей с печатями, реестрами и полномочиями годами не замечали проблему, а теперь внезапно решили, что именно они лучше всех знают, как её исправить?

Вопросов было много. Некоторые касались меня. Некоторые детей. Некоторые моего отца. Некоторые Гермонда. Некоторые самой системы. Мы пока не знали, какие прозвучат первыми. Элиза утверждала, что это зависит от того, что именно скажет Тарс. Я подозревала, что сама она уже составила порядок просто не собиралась делиться. Очень в её духе.

Вечером я тренировалась дома. Не одна. После истории с чашкой на крыше Элиза запретила самостоятельную пространственную работу без наблюдателя. Не потому, что рядом обязательно должен находиться сильный маг. Наблюдатель вообще мог почти ничего не понимать в магии. Его задача была значительно проще. Сказать, если я побледнела. Если перестала отвечать. Если слишком долго удерживаю искажение. Если дыхание стало неправильным. Если начинаю утверждать, что «всё нормально» голосом человека, у которого очевидно ничего не нормально. В нашей семье для последнего пункта вообще можно было составить отдельную инструкцию.

Сегодня наблюдателем был Теодор. Он воспринял назначение крайне серьёзно. Разумеется. Я предлагала позвать Лорана. Теодор напомнил, что именно он разработал ограничения для домашней практики и поэтому лучше знаком с параметрами. Спорить было трудно. Особенно потому, что он действительно был знаком. Семь лет. Разница с шестью была, по его мнению, существенной. Кроме возможности пересмотреть время вечернего чтения она, видимо, давала право участвовать в вопросах безопасности на более высоком уровне. Я не совсем понимала, кто это утвердил. Подозревала, что он сам. Ему нравилось участвовать в моём обучение. Не отвечать за моё обучение. Помогать. Разницу мы оба старались помнить. Иногда я напоминала ему. Иногда он — мне. Последнее было особенно неприятно.

Большую гостиную выбрали потому, что мебели там по-прежнему было мало. Рояль Виолетты стоял у дальней стены закрытый и накрытый светлой тканью. После её отъезда никто почти не открывал крышку. Дом всё ещё воспринимал инструмент как её вещь. Иногда мне казалось, что рояль ждёт вместе с нами. Между столом и дверью оставалось достаточно свободного места. Теодор устроился за столом. Разложил листы. Песочные часы. Линейку. Карандаш. Запасной карандаш. Я посмотрела на последний.

— Зачем два?

— Первый может сломаться.

— Во время наблюдения за магией?

— Вероятность небольшая. Но существует.

Конечно. Удивительно, что рядом не лежал третий. Для непредвиденных обстоятельств. Измерять мой пульс он тоже предлагал – до упражнения, после и, по возможности, во время. От последнего пункта я отказалась. Потому что пространственная магия и семилетний ребёнок, который одновременно пытается считать пульс матери, казались слишком сложной комбинацией даже для нашей семьи. Согласилась только на время.

— Расстояние до двери? — спросил он.

Я стояла возле окна. Посмотрела на дверь.

— Шесть шагов.

Теодор записал. Потом поднял голову.

— Сейчас?

Я не сразу ответила. Почувствовала дом. Пространство здесь отличалось от мельницы. На мельнице всё было проще. Каменный зал. Четыре стены. Река. Дорога. Защитные линии Элизы. Дом был живее. Здесь существовало слишком много связей. За дверью проходил коридор. Дальше лестница. Детские комнаты. Кабинет. Кухня. Мастерская соединялась с домом отдельным переходом. В стенах шли защитные контуры. В полу оставался след моей старой пространственной магии. Не активный. Память. Когда-то это место пугало меня именно поэтому. Теперь нет. Пространство дома больше не казалось врагом. Я знала его. Чувствовала. Знала, где оно плотнее. Где магические линии пересекаются. Где дети слишком часто бегают и поэтому лучше вообще не экспериментировать. Последнее тоже считалось пространственной информацией. Я больше не должна была уничтожать собственное восприятие, чтобы оставаться безопасной.