Слово вырвалось вместе с дыханием. Виолетта посмотрела на меня внимательно. Слёзы всё ещё текли по щекам.

— Навсегда?

Я закрыла глаза. Книга не обещала. Старый блок продержался десятилетия, а потом разрушился. Новый мог выдержать столько же. Год. День. Несколько часов.

— Надеюсь.

Она отдёрнула руку будто обожглась. Вот она цена. Не боль. Не раны. Не сердце. Я провела ритуал, несмотря на её просьбы. Снова решила за детей. Снова предложила им жить внутри последствий.

Утром приехал врач. До утра я не помнила почти ничего. Меня перенесли в спальню. Луиза промыла ладонь и раны на спине. Марта всю ночь проверяла дыхание. Виолетта сидела в кресле у двери, но ко мне больше не подходила. Лоран сказал, что я потеряла сознание из-за истощения. Очень расплывчатая причина. Под неё можно было подвести магию, голод, бессонницу и несколько лет неудачного брака. Врач не поверил. Он осмотрел сердце. Проверил зрачки. Провёл диагностическим кристаллом вдоль позвоночника. Кристалл несколько раз погас.

— Здесь проводили ритуал?

— Нет.

Ложь прозвучала слабее, чем хотелось. Врач посмотрел на перевязанную ладонь. На ожоги вокруг запястья. Но доказательств не было. Или он решил не искать.

— Вам необходим магический специалист.

— Нет.

— Это не рекомендация.

— У нас нет денег.

— Тогда найдите.

Очень полезный совет. Врач оставил сердечные капли, запретил вставать и сообщил Лорану, что при повторной остановке сердца он может не успеть. Три дня я почти не вставала. На первом даже не пыталась. Тело казалось чужим. Сердце болело иногда при движении, иногда без причины. Один удар выпадал из ритма, и я замирала, ожидая, последует ли следующий. Всегда следовал. Пока. Руки дрожали. Чашку приходилось держать двумя. Ложка несколько раз ударялась о край тарелки, и Луиза делала вид, что не слышит. Иногда забывала слова. Не важные. «Занавеска». «Чернильница». «Подушка». Они возвращались через несколько секунд. Один раз не смогла вспомнить имя Луизы. Она вошла с подносом в комнату. Я посмотрела на неё и знала всё. Как она осталась без жалования. Как грозилась воровать муку. Как спасла чайник с деревянной ручкой. Имени в этих воспоминаниях не было несколько секунд. Луиза увидела моё замешательство. Она сделала вид, что не заметила.

— Выпейте, пока горячее, — сказала она.

Очень добрая женщина. По-своему. Когда имя вернулось, я заплакала. Тихо. Она стояла спиной и продолжала поправлять занавески значительно дольше, чем требовалось.

Афина пришла на второй день. Я услышала её шаги. Такие лёгкие и осторожные. Она остановилась у двери. На виске ещё оставалась повязка, но уже меньше. В руках ничего не было. Ни травника, ни чашки, ни любой другой причины зайти. Просто пришла.

— Крылья исчезли?

— Да.

Голос стал немного сильнее.

— Точно?

Вопрос прозвучал настороженно. Я прислушалась к клетке.

— Думаю да.

Честнее ответить не смогла. Афина осталась у двери. Несколько секунд смотрела на меня. Наверное, проверяла, не появится ли тень на стене. Потом подошла. Медленно. Каждый шаг был решением. Села на край кровати. Не рядом со мной. Между нами оставалось расстояние. Но это было ближе, чем раньше. Я не двигалась. Не протянула руку. Даже дыхание старалась сделать тише.

— Больше их не будет?

Я могла снова сказать правду что не знаю, но увидела повязку. Вспомнила её крик.

— Нет.

Я надеялась. Ложь и надежда иногда звучат одинаково. Особенно для ребёнка. Афина кивнула. Потом положила руку поверх моей. Совсем легко. Её пальцы едва касались кожи. Она могла убрать их в любой момент. Не убрала. Я закрыла глаза. Ради этого стоило всё это затевать и делать. Ради возможности, что дочь снова не будет напрягаться от моего приближения. Ради нескольких шагов, которые она прошла сама. Ради дома, в котором дети смогут спать, не ожидая крыльев.

Тогда я так думала. Клетка внутри молчала. Стены были крепкими. Новыми. Созданными моей кровью, страхом и волей. Я не слышала, как её стены медленно начинали давить на всё, что заперли.

Глава 10. Как продать прошлое и купить дрова

Аннета

Через две недели после ритуала я снова смогла спуститься по лестнице без посторонней помощи. По крайней мере, именно это собиралась сделать. Утром я встала раньше, чем Марта успела войти в спальню с очередной чашкой укрепляющего настоя. Медленно оделась, потратив на застёжки платья неприлично много времени, и дошла до двери. Сердце билось почти ровно. Руки дрожали совсем немного. Поэтому я решила, что полностью здорова. В последние две недели требования к здоровью заметно снизились. Если человек мог самостоятельно сесть, удержать ложку и вспомнить имена всех присутствующих, день считался удачным.

Коридор встретил меня тишиной. Дом только просыпался. Из дальних комнат доносился стук ставней, внизу звякала посуда, кто-то из слуг разводил огонь в камине. Пахло дымом, овсяной кашей и сушёной мятой. Обычное утро. Очень хорошее. Я дошла до лестницы, взялась за перила и начала спускаться. Первая ступень. Вторая. Третья. На середине пришлось остановиться. Не потому, что устала. Потому что ступени неожиданно решили удвоиться. Я моргнула. Вместо одного пролёта передо мной находились два, слегка наложенных друг на друга. Перила расходились в разные стороны. Ковровая дорожка раздваивалась и снова соединялась у площадки.

Закрыла один глаз. Стало немногим лучше. Я села прямо на лестнице. Очень достойно для леди. Юбка собралась вокруг ног. Спина упёрлась в балясину. Сердце ускорилось, но не остановилось. Уже достижение. Я решила немного подождать. Дом, возможно, передумает и вернёт ступени на место.

Лоран нашёл меня через минуту. Он поднимался снизу с несколькими письмами в руке. Увидел меня, остановился и быстро оценил положение. Не бросился ко мне и не стал кричать. Хороший управляющий знает, что достоинство хозяйки иногда важнее скорости её спасения.

— Вам помочь?

— Нет.

— Разумеется.

Он поднялся ещё на две ступени и остановился рядом. Не слишком близко.

— Просто постою.

— Очень ненавязчиво.

— Стараюсь.

Я посмотрела вниз. До первого этажа оставалось семь ступеней. Или четырнадцать? Второй вариант выглядел значительно менее привлекательным.

— Сколько?

— Что?

— Ступеней.

Лоран перевёл взгляд вниз. Возможно, на мгновение решил, что ритуал повредил мне способность считать. Он пересчитал.

— Семь.

— Хорошо.

— Почему?

— Проверяю дом.

— Он не изменился.

Я снова посмотрела на ступени. Лестница постепенно становилась одной.

— Приятная новость.

После ритуала иногда путалось зрение. Расстояния больше не растягивались магически. Только в голове. Комнаты не складывались, двери не ускользали, коридоры не соединялись с другими частями дома. Но иногда взгляд не мог правильно определить глубину. Чашка казалась дальше, чем была. Дверной проём — уже. Ступени — двойными. Врач говорил, что организм истощён. Магические каналы были повреждены, сердце пережило остановку, а мозг — кратковременную нехватку воздуха. Он произносил это спокойно, как перечень товаров.

Марта говорила, что я идиотка. Её объяснение было короче и, вероятно, точнее. Луиза выражала то же самое едой. Каждое утро приносила кашу и стояла рядом, пока я не съем. Если я пыталась оставить половину, она смотрела на тарелку, потом на меня и молчала так долго, что проще было доесть. Виолетта почти не разговаривала. Отвечала, если я спрашивала. Передавала просьбы Марте. Иногда входила в комнату вместе с сёстрами, но садилась у окна и делала вид, что читает. Она не простила мне ритуал. И, вероятно, не должна была. Афина снова позволяла касаться себя. Осторожно. Сначала только руки. Потом однажды разрешила поправить волосы возле повязки. Каждый такой жест казался подарком, который легко потерять одним неправильным движением. Софи узнала о ритуале только то, что я заболела. Она задавала множество вопросов. Почему заболела? Это заразно? Можно ли заболеть от книг? Почему в кабинете соль на полу? Куда исчезла одна пинетка Теодора? Мы отвечали выборочно. Софи решила, что я слишком много читала, и теперь каждый раз пыталась закрыть книгу, если видела её у меня в руках. Теодор ничего не знал. Ему исполнилось семь месяцев. Он научился сидеть очень прямо. Сидел посреди кровати с таким выражением лица, будто не учился держать равновесие, а председательствовал на семейном совете. Иногда падал набок. Всегда выглядел оскорблённым поведением поверхности.