Я смотрела на белую прядь над его ухом и думала, заметит ли Гермонд, насколько сын изменился. В последний раз муж видел Теодора почти два месяца назад. Тогда мальчик ещё не умел переворачиваться и относился к миру с большим доверием. Гермонд приехал поздно вечером, провёл ночь в кабинете, а утром перед отъездом зашёл в детскую. Марта передала ему сына. Гермонд взял Теодора осторожно, но как-то официально — словно ему вручили особо важный документ, который следовало осмотреть, одобрить и вернуть ответственному служащему. Теодор открыл глаза. Отец и сын несколько секунд изучали друг друга.

— Крепкий, — сказал Гермонд.

С таким видом он обычно оценивал лошадей перед покупкой. Я ждала продолжения. Возможно: «Похож на тебя». Или: «Как он спит?» Или хотя бы: «Как его зовут?» Последнее было бы тревожным, но всё-таки проявлением интереса.

Гермонд передал сына Марте и спросил:

— Почему в столовой до сих пор не заменены шторы?

Я ответила, что деньги на шторы пришлось потратить на ремонт печи. Гермонд нахмурился. Не из-за того, что мы могли остаться без отопления. Из-за того, что расходы не были согласованы. По мнению Гермонда, любое бедствие следовало заранее внести в бюджет, утвердить и только потом позволить ему произойти.

Теодор закончил есть и посмотрел на меня. Глаза уже слипались, но выражение лица оставалось серьёзным.

— Папа обещал приехать к дню рождения Софи, — прошептала я.

Сын моргнул.

— Правда, не уточнил, к какому.

Теодор закрыл глаза. Очень мудро с его стороны. Некоторые семейные вопросы действительно лучше решать во сне. Я осторожно переложила его в колыбель, поправила одеяло и постояла рядом, пока дыхание не стало ровным.

В коридоре послышались шаги. Марта появилась в дверях, на ходу завязывая пояс поверх плотной ночной рубашки. Седые волосы выбились из косы, а выражение лица ясно сообщало, что кто-то в доме снова сделал глупость. Поскольку дети спали, подозрение немедленно падало на меня.

— Почему не позвали?

— Вы спали.

— Для того я здесь и живу, чтобы вы меня звали.

— Я думала, вы живёте здесь из-за великолепного климата.

Марта мельком посмотрела на треснувшее окно.

— Несомненно. Всю жизнь мечтала замёрзнуть в старинном поместье.

Она подошла к колыбели и коснулась щеки Теодора.

— Опять сами встали.

— Я его мать.

— Именно поэтому вам иногда нужно спать.

— Мне говорили, что сон переоценён.

— Кто?

— Люди, у которых нет детей.

Марта фыркнула и направилась к окну. Она осмотрела ткань, фигурку дракона и трещину.

— Стало хуже.

— Зато теперь окно охраняет Хранитель Севера.

— Он стоит вверх ногами.

Я посмотрела на фигурку внимательно. Действительно стоит вверх ногами.

— Так ему удобнее бороться со сквозняком.

Марта сняла фигурку, поправила ткань и установила дракона правильно. Ветер тут же вытолкнул край ткани наружу.

— Так больше нельзя, — сказала она.

— Можно. До первого серьёзного мороза.

— Он был неделю назад.

— Тогда до второго.

Марта посмотрела на меня.

— Нужно менять окно.

— Знаю.

— Господин ответил?

— Управляющий ответил.

— Это не то, что я спросила.

Я перевела взгляд на спящего Теодора.

— Гермонд занят.

— Конечно.

Слишком ровно и слишком выразительно. Марта служила у нас достаточно долго, чтобы одним словом произносить целую речь. В это «конечно» поместились и отсутствующий муж, и треснувшее окно, и пустая дорога, и несколько весьма нелестных предположений о южных владениях. Я предпочла не уточнять.

— Поспите ещё хотя бы час, — сказала она.

— Уже утро.

— Ночь.

— На кухне скоро начнут готовить завтрак.

— Луиза справится без вас.

— Именно поэтому нужно проверить.

Марта скрестила руки.

— Вы когда-нибудь позволяете людям справляться без вас?

Я посмотрела на Теодора.

— Гермонду позволяю.

Марта открыла рот. Потом закрыла. Вероятно, решила, что даже её словарного запаса недостаточно для достойного ответа.

Я вышла в коридор и направилась к комнатам девочек. В спальне Софи царила обстановка, которую в военных донесениях обычно описывают словами «после продолжительного сражения». Одеяло лежало на полу. Подушка — на стуле. Одна туфля стояла у кровати, вторая находилась на подоконнике. Между ними тянулась цепочка из лент, деревянных кубиков, бусин и рисунков. На одном рисунке был изображён дракон. По крайней мере, так утверждала Софи. На мой взгляд, существо больше походило на курицу, пережившую тяжёлое потрясение.

Сама Софи спала поперёк кровати, одной ногой упираясь в стену. В руках она сжимала деревянную лошадь без головы. Голову мы искали три дня. Софи утверждала, что лошадь прекрасно живёт и без неё.

— Ей не надо думать, — пояснила она вчера.

Возможно, дочь уже понимала жизнь лучше меня. Я подняла одеяло и укрыла её. Софи завозилась.

— Я не брала варенье.

— Разумеется.

— Это Афина.

— Конечно.

— Она очень хитрая.

— Ужасно.

— И маленькая.

— Особенно подозрительно.

Софи удовлетворённо вздохнула и снова уснула.

Афина находилась в соседней комнате. Тихая. Аккуратная. Правильная. Она спала на своей половине кровати, сложив руки поверх одеяла. На стуле лежало приготовленное с вечера платье. Книги на столе стояли по размеру. Лента была свёрнута рядом с расчёской. Даже во сне Афина старалась занимать как можно меньше места.

После рождения Теодора она стала ещё тише. Софи заполняла дом шумом, песнями и катастрофами. Виоллета — вопросами и неудобной правдой. Теодор — плачем и требованиями без указания срока исполнения. Афина занимала то, что оставалось – тишину.

Я присела на край кровати и поправила прядь на её лбу. Вчера за ужином дочь почти ничего не сказала. Я это заметила. И решила поговорить с ней позже. «Позже» было удивительно удобным временем. В него можно было перенести разговоры, отдых, еду, ремонт крыши и собственный нервный срыв. Проблема заключалась только в том, что позже никогда не наступало.

— Сегодня поговорим, — прошептала я.

Афина не проснулась. Что было даже к лучшему. Иначе пришлось бы начать прямо сейчас.

Под дверью спальни Виолетты пробивалась полоска света. Я постучала.

— Входи.

Дочь сидела у окна с книгой. На плечи она набросила шерстяную шаль, но пальцы всё равно покраснели от холода.

— Ты опять не спишь?

— Уже почти утро.

— Именно поэтому ты должна спать.

— А ты?

— Я взрослая.

— Это не болезнь, которая отменяет сон.

Я посмотрела на неё. Виолетте было двенадцать. Иногда она говорила, как женщина, которая вырастила четверых детей, пережила двадцать лет брака и окончательно разочаровалась в человечестве. Вероятно, это передавалось по материнской линии.

— Дай книгу.

— Мама.

— Виолетта.

Она тяжело вздохнула, вложила между страницами ленту и протянула мне том.

— Завтра дочитаешь.

— Уже сегодня.

— Тем более. Получается, ждать меньше.

Я положила книгу на стол. Виолетта внимательно посмотрела на меня. Как-то слишком внимательно. Так обычно смотрят лекари перед тем, как сообщить неприятный диагноз.

— Теодор плакал?

— Нет. Он исполнял предрассветную балладу о несовершенстве мира.

— Марта не услышала?

— Я пришла раньше.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— Ничего.

— Прекрасно. Значит, мы обе согласны, что разговор окончен.

Виолетта не легла в кровать, а посмотрела на меня внимательно. Я уже знала этот взгляд. Сейчас последует вопрос. Неудобный. Точный. И заданный в тот момент, когда у меня не было ни сил, ни подходящего ответа.

— Ты опять не ела вечером.

Угадала.

— Ела.

— Ты переложила мясо Софи.

— Она растёт.

— Мы все растём.

— Мне уже поздно.

— Ты хочешь сказать, что перестала расти в ширину?

— Виолетта.