Усталость после разговора с инспекторами никуда не исчезла. Злость тоже. Совет всё ещё собирался приехать через несколько дней. Тарс всё ещё имел старые документы. Право проверки. Старые договоры. Доступ к реестрам. И слишком большой интерес к нашей семье. Теперь ещё знал, что кто-то в доме способен разрушить установленный якорь. Очень быстро. Очень чисто. Вероятно, следующая встреча станет ещё менее приятной. Но прямо сейчас Теодор держал моё перо. Не боялся. Соблюдал дистанцию. Уже мысленно проектировал контейнер. Афина знала, какие испытания провести дальше. Софи видела материал для совершенно невозможного веера и, судя по всему, не собиралась отказываться от мечты. Лоран стоял чуть дальше и смотрел на перо тем особенным взглядом, которым обычно оценивал будущие расходы. Я знала этот взгляд.

— Сколько? — спросила я.

Он перевёл глаза на меня.

— Что?

— Коробка.

Лоран помолчал.

— Если с изоляцией, которую предложит Теодор, то дорого.

Теодор повернулся.

— Я ещё ничего не предложил.

— Именно поэтому я сказал «если».

Софи сразу вмешалась:

— А веер дешевле.

— Нет, — снова сказали мы втроём.

На этот раз к нам присоединился Лоран. Софи посмотрела на всех, глубоко оскорблённая коллективной несправедливостью. Элиза стояла рядом и наблюдала. Не вмешивалась. И почему-то именно это было правильно.

Перо лежало в руках сына. Не улика. Не доказательство того, что со мной что-то не так. Не вещь, которую нужно спрятать, пока никто не увидел. Материал. Часть меня. След силы. Опасной — да. Полезной — возможно. Неизученной — безусловно. Но моей. То, чего больше не нужно было бояться только потому, что когда-то другой человек решил назвать это опасным.

И, пожалуй, впервые я подумала о выпавшем пере не: «Как от него избавиться?»

А: «Что именно оно умеет?»

Глава 20. Дом чёрных птиц

Аннета

Натали Ноарфламм приехала без предупреждения. Семейная традиция. В нашей семье вообще плохо умели предупреждать о прибытии. И об отъезде. И о намерениях. И, если уж быть точной, о большинстве вещей, которые нормальные люди считали полезным сообщать заранее. У нас предпочитали два способа. Первый — исчезнуть, не назвав срока возвращения. Второй — спустя много лет появиться у ворот и вести себя так, будто дом всё это время терпеливо ждал именно тебя. Очень удобная система. Особенно для того, кто уезжает.

Экипаж остановился возле ворот поздно вечером. День уже закончился. В мастерской погасили большие рабочие кристаллы. Последние мастера разошлись почти час назад. Из сушильни всё ещё тянуло тёплой мятой, горьковатым зимним корнем и чем-то терпким, что Афина утром назвала «очень редкой травой», а Софи — «пахнет как старый сапог». Обе были по-своему правы. Дом постепенно затихал. Марта проверяла кухню. Луиза собирала бельё. Афина должна была быть у себя. Софи — тоже. Теодор, согласно установленному им самим вечернему расписанию, уже обязан был читать в постели.

Разумеется, никто из детей не спал. После проверки Совета дом вообще стал особенно внимателен к любому звуку возле ворот. Теодор потребовал сообщать обо всех незапланированных экипажах. Именно потребовал. Не попросил. Он даже составил короткую памятку для дежурных у ворот. На одной странице. Для Теодора это считалось проявлением исключительной сдержанности. Лоран усилил наружное наблюдение.

Поэтому звук колёс услышали сразу. Не быстрый. Не тяжёлый. Ровный стук по дороге. Потом приглушённое ржание лошади. Голос у ворот.

Я оторвалась от бумаг. Несколько секунд просто слушала. Дом тоже словно замер. После последних месяцев я научилась отличать обычный шум от того, после которого кто-нибудь обязательно появляется в кабинете со словами: «Госпожа, возникла небольшая проблема». «Небольшими» у нас традиционно называли проблемы, для решения которых требовались юрист, маг и иногда ведро воды.

Я подошла к окну. Экипаж был чёрным. Без герба. Не новым, но очень хорошо содержавшимся. Тёмное дерево. Чистая металлическая окантовка. Ни знака рода. Ни инициалов. Ни цветных лент, по которым можно было бы определить принадлежность к одному из старых домов. Такими экипажами пользовались люди, не желающие привлекать внимание. Или те, кто слишком долго не приезжал и теперь не был уверен, что его вообще захотят видеть.

Дверца открылась. Слуга спрыгнул первым. Поставил ступень. Протянул руку. Из экипажа вышла женщина в длинном тёмном плаще. Слуга всё ещё держал ладонь. Она даже не посмотрела на неё. Спустилась сама. Некоторые вещи в моей матери не менялись. Седины в светлых волосах стало больше. Не несколько отдельных серебряных нитей, какие когда-то появились у меня. Целые пряди возле висков. Серебро переходило в почти белый цвет и особенно заметно было в свете фонарей. Лицо осталось почти прежним. Холодным. Красивым. Чёткие скулы. Прямой нос. Спокойная линия губ. В детстве я искренне считала, что моя Натали вообще не стареет, не устаёт, не болеет и не сомневается. Такие заблуждения очень удобно иметь в пять лет. Позже жизнь обычно проводит подробное опровержение. Теперь усталость появилась. Она лежала в тенях под глазами. В чуть более медленных движениях. В плечах, которые уже не держались настолько безупречно прямыми. И в том, как долго Натали стояла возле закрытой дверцы экипажа после того, как сошла на землю. Всего несколько секунд, но я заметила.

Она повернулась к дому. Я увидела её из окна. Сначала только фигуру. Тёмный плащ. Светлые волосы. Знакомый поворот головы. Разуму понадобилось несколько мгновений, чтобы соединить женщину у ворот с человеком из памяти. Тело справилось быстрее. Натали. Внутри отозвалась клетка. Не болью, а коротким холодом. Как будто одна из старых линий на мгновение вспомнила, зачем её когда-то создавали. Некоторые люди связывались с нами не магическими нитями, а памятью тела. Серые мантии. Круг на каменном полу. Голос отца. Чужие руки. Запах трав от пальцев Натали. Её лицо в дверях той комнаты, где взрослые решали, что делать с моей силой.

Я не видела Натали одиннадцать лет. Одиннадцать. Достаточно долго, чтобы Софи успела родиться, научиться говорить, спорить, читать, устраивать небольшие пожары и считать себя компетентной в вопросах домашней безопасности. Последний раз мы встречались ещё до окончательного разрыва с Гермондом. Разговор был коротким и очень правильным. Такими разговорами можно гордиться перед посторонними. Ни крика. Ни обвинений. Ни хлопающих дверей. Она спросила о детях. Я ответила общими словами. Она сообщила, что занята делами рода. Я сказала, что понимаю. Мы расстались спокойно. Иногда именно такие расставания оказываются окончательными. Потому что после ссоры хотя бы остаётся причина написать. После правильного разговора остаётся только тишина.

Натали не приехала после моего развода. Не приехала, когда стало известно, что я осталась с четырьмя детьми. Не ответила на первые письма. Потом я перестала писать. Она не поздравляла детей с днями рождения. Не знала, какой чай любит Афина. Не знала, что Софи нельзя оставлять рядом с разобранным нагревательным кристаллом и отвернуться даже на тридцать секунд. Не знала, что Теодор воспринимает слово «скоро» как личное оскорбление. Не знала, что Виолетта уже уехала в столицу и учится на человека, который однажды сможет объяснить всей нашей семье, насколько юридически безграмотно мы жили. Натали не знала моих детей. Как и мой отец. Только у неё, насколько я знала, не было другой семьи. Нового мужа и новых детей. Другого дома, которым можно было бы объяснить отсутствие. Это почему-то делало ситуацию не легче. Если человек уходит ради новой жизни, можно хотя бы ненавидеть новую жизнь. Очень удобно. Есть конкретный виновник. Другой дом. Другие люди. Новая семья. Если человек остаётся один и всё равно не возвращается, приходится допустить гораздо менее приятную мысль. Причиной могло быть не расстояние.

В дверь кабинета постучали. Лоран вошёл почти сразу. Двигался быстро, но выглядел, как всегда, так, будто торопятся исключительно остальные люди, а он просто оказывается в нужном месте несколько раньше. Закрыл за собой дверь.