— Что?

— Иногда детей отправляют в монастырь за меньшее.

Она не улыбнулась. Плохо. Обычно угроза монастырём действовала хотя бы на Софи.

— Ты оставила себе только картофель, — продолжила дочь.

— Я люблю картофель.

— Никто не любит его настолько.

— Ты недооцениваешь глубину наших отношений.

— Мама.

Я села на край кровати.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Ты всегда говоришь это, когда не хочешь отвечать.

Слишком наблюдательная. Очень неудобное качество у ребёнка. Особенно когда пытаешься скрыть от него финансовые проблемы, протекающую крышу и исчезновение серебряных ложек. Ложки, к слову, не исчезли. Я точно знала, где они находились. В лавке ростовщика. Весьма надёжное место.

— Всё хорошо, — сказала я.

Виолетта посмотрела на меня с выражением человека, которого только что попытались обмануть особенно лениво.

— Это неправда.

— Что именно?

— Всё.

— Очень широкое обвинение. Даже для суда нужны подробности.

— Денег мало. В восточном крыле течёт крыша. В детской холодно. Луиза вчера спорила с поставщиком муки. Конюх сказал, что овса осталось на неделю. Ты продала серьги бабушки.

Я замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Я не слепая.

— Они мне не нравились.

— Ты носила их на каждом приёме.

— Поэтому надоели.

— На прошлой неделе тебе надоели серебряные подсвечники.

— Они занимали слишком много места.

— В запертом шкафу?

— Особенно там.

Виолетта сжала губы.

— Мама.

— Виолетта.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Она первая отвела взгляд, но исключительно потому, что была хорошо воспитана. И очень сердита.

— Не твоё дело думать о деньгах, — сказала я.

— А чьё?

— Моё.

— А папы?

Тишина. Вот. Мы всё-таки пришли к Гермонду. В этом доме все разговоры рано или поздно приходили к нему, даже если начинались с картофеля.

— Папа обеспечивает семью.

Фраза была привычной. Официальной. Почти убедительной. Я произносила её перед слугами, детьми, родственниками и собственным отражением. Отражение верило хуже всех.

— Он присылает деньги, — сказала Виолетта. — Иногда. Это не одно и то же.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что он твой отец.

— Я знаю.

Она отвернулась к окну.

— Он тоже знает?

Слова попали точно в цель. У Виолетты вообще был редкий талант задавать вопросы, после которых хотелось немедленно объявить военное положение. Я поднялась.

— Ложись.

— Он приедет на день рождения Софи?

— Я написала.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

— День рождения через шесть дней.

— Я помню.

— Софи думает, что он привезёт ей пони.

— Софи думает, что пони может жить в её спальне.

— Папа обещал подумать.

— Возможно, поэтому и не приезжает. Размышления о пони требуют полной сосредоточенности.

Виолетта посмотрела на меня.

— Ты всё превращаешь в шутку.

— Неправда.

— Всё, что тебе больно.

Улыбка исчезла сама. Я поправила лежавшую на столе книгу, хотя она и без того лежала ровно.

— Тебе нужно поспать.

— А тебе нужно перестать его ждать.

— Достаточно.

Она замолчала. Я откинула одеяло. Виолетта легла и отвернулась к стене. Я укрыла её.

Когда я была уже у двери она сказала:

— Ты всё время его защищаешь.

Я остановилась.

— Нет.

— Да.

— Я объясняю.

— Это одно и то же.

Я вышла, не ответив. В коридоре было сумрачно. За узким окном начинало сереть небо. Когда Виолетта была маленькой, Гермонд носил её на плечах. Она цеплялась за его волосы и визжала от восторга. Он учил её держаться в седле, привозил книги и однажды прервал заседание совета, потому что у неё поднялась температура.

Я не знала, когда именно всё изменилось. Возможно, такого момента не существовало. Близость редко исчезает с грохотом. Сначала человек пропускает один ужин. Потом не возвращается к ночи. Затем уезжает на неделю. Письма становятся короче. Обещания — осторожнее. Отсутствие — привычнее. А однажды выясняется, что дети узнают отца на портрете быстрее, чем в дверях.

На кухне уже горел свет. Луиза Бертран стояла у рабочего стола и месила тесто с таким выражением лица, будто оно было лично ответственно за государственный долг. Луиза считала, что большинство жизненных проблем можно решить горячей едой. Все остальные — тяжёлой сковородой.

— Вы рано, — сказала она, не поднимая головы.

— Все сегодня решили сообщить мне это.

— Значит, все правы.

— Отвратительная ситуация.

Луиза ударила тесто о стол. Тесто не возразило. Умное тесто. На столе лежали две буханки вчерашнего хлеба. Рядом стояла миска с яйцами. Слишком маленькая.

— Поставщик не приехал?

— Приехал.

— И?

— Поднял цену.

— Насколько?

Луиза назвала сумму. Я закрыла глаза.

— Он сошёл с ума?

— Нет. Говорит, дорога плохая.

— Она всегда плохая.

— Теперь она плохая за деньги.

— А яйца?

— Куры зимой несутся хуже.

— Поговорите с ними.

— Уже.

— И?

— Отрицают вину.

Я заглянула в кладовую. Полки выглядели пустоватыми. То есть они всё ещё были полками, но продовольствие на них присутствовало скорее в качестве воспоминания.

— Сколько осталось муки?

— На четыре дня.

— А если сократить выпечку?

— На пять.

— Для кого?

— Для слуг.

— Не будем.

— Тогда четыре.

— Крупа?

— Неделя.

— Мясо?

— Десять дней.

Луиза задумалась.

— Девять, если Софи снова найдёт ключ от кладовой.

— Она нашла ключ?

— Уже нет.

Я не стала спрашивать, что произошло с ключом. И с Софи.

— Напишите поставщику, что мы найдём другого.

— Найдём?

— Нет.

— А если он знает?

— Он не знает, что мы не найдём.

Луиза посмотрела на меня с одобрением.

— Вот за это я вас люблю.

— За обман?

— За стратегическое мышление.

— Это действительно звучит благороднее.

Я села за край стола и взяла перо. Письмо получилось угрожающим. Очень вежливым. Самый опасный вид писем. Мы выразили глубокое понимание трудностей зимних перевозок, искреннее удивление внезапным изменением условий и твёрдую уверенность, что многолетнее сотрудничество позволяет сохранить прежнюю цену. В последнем абзаце я упомянула, что несколько торговцев из западной долины проявили заинтересованность в поставках. Торговцы пока не знали о своей заинтересованности. Но в жизни всегда есть место неожиданностям.

— Позавтракаете здесь? — спросила Луиза.

— Позже.

— Вчера вы тоже сказали «позже».

— И видите? Оно наступило.

— Без завтрака.

— Не всё в мире совершенно.

Луиза взяла большое блюдо.

— Садитесь.

— Мне нужно разобрать письма.

— Письма не остынут.

— В этом доме всё остывает.

— Госпожа.

В её голосе прозвучала угроза сковородой.

— Я вернусь.

— Когда?

— Позже.

Я вышла прежде, чем Луиза успела применить физическую силу.

В кабинете пахло бумагой, холодным деревом и воском. На письменном столе лежала корреспонденция, доставленная вечером. Счёт за уголь. Я посмотрела на сумму. Потом ещё раз. Вероятно, вместе с углём нам случайно продали шахту. Напоминание о земельном сборе. Очень вежливое. Государство всегда выражало сожаление перед тем, как забрать последние деньги. Письмо от учителя музыки Виолетты. Он сообщал, что девочка делает большие успехи и обладает редким слухом. Приглашение на зимний бал в поместье лорда Ардена. Оно было адресовано господину и госпоже де Фенуар. Господин де Фенуар два года не появлялся на подобных мероприятиях, но приглашения продолжали приходить. Высшее общество вообще отличалось удивительным оптимизмом.

В самом низу лежал конверт с печатью управляющего Гермонда. Я открыла его последним. Неприятности следует получать строго по степени тяжести. Сначала счета. Затем налоги. Потом муж.